Страница 30 из 49
— Что от них толку, если изнутри закрыться на щеколду?!
— Но она же вам… открыла?
— Куда б она делась, чувырла косорылая, — с мрачным удовлетворением буркнула Таня. — Я ей пообещала через полчаса прийти с милицией, а еще лучше с братцем троюродным, он знаешь какая оглобля? Живо бы вынес двери вместе с косяком!
— И что?
— То! Эта гадина открыть открыла, но тут же полезла Лизавету воспитывать, кулаками, естественно, — прорычала Татьяна. — А ее монстра — ногами, представляешь?
В жизни б не поверила, что бультерьер позволит с собой так обращаться, если б сама не увидела!
Сауле побледнела и обхватила себя руками за плечи, ее бил нервный озноб. Таня презрительно фыркнула:
— Этот Кеша вел себя как жалкий кролик — и это при его зубищах! Лизавета мне потом сказала: он кроме ее чокнутой мамаши никого не боится.
— А ты… что? — пролепетала Сауле, с ужасом глядя на подругу.
— Что я? — невинно покосилась на нее Таня. — Сама понимаешь, не смотреть же мне на подобный беспредел?
Ну, я и… — Она нехорошо рассмеялась.
— Повезло, что она не вызвала милицию, — прошелестела побледневшая Сауле.
— Ага, как же. — Таня злорадно улыбнулась. — Кто бы ей позволил, интересно? Уж не я, это точно!
— Но…
— Да не дрожи ты! Ничего я ей не сделала, этой ведьме, даже рук не переломала, хотя стоило бы, клянусь моей порцией шоколадного мороженого с орехами!
Сауле невольно улыбнулась. Татьяна с хрустом потянулась и благодушно заметила:
— Я вела себя как ангелочек, честное слово. Между лопатками так и чесалось, думала: приду домой, а там уже крылышки прорезались, вот ей-богу…
— Но что-то ты ей все же сделала?
— Э-э…
— Не тяни, умоляю, а то мне такое в голову приходит…
— Слушай, твои вечные фантазии…
— Татьяна!
— Да ладно, ладно! Подумаешь, пинками в ванную загнала, а дверь закрыла крепко-накрепко. Никакого криминала, сама видишь, было бы из-за чего так зеленеть…
— Правда? — Губы Сауле уже не казались синими, а в глазах появился живой блеск.
— Сказала же!
— Крепко-накрепко, это… как?
Татьяна разозлилась. Сильным толчком завалила подругу на диван и возмущенно прошипела:
— Гвоздь саженный в дверь вогнала, понятно? Чтоб эта тварь гадская до утра Лизавету насмерть не прибила! — Татьяна помолчала и неохотно буркнула: — Да и Кешку жаль, хоть он и урод зубастый, конечно.
— Гвоздь…
— А как по-другому ее закрыть?! Там же ни крючка, ни щеколды, все с корнем вывернуто!
— Ясно.
— А раз ясно, кончай смотреть на меня, как продажный мент на богатого карманника!
— Это… как?
— А я знаю?!
Подруги невесело рассмеялись. Сауле выпуталась из одеяла и подошла к окну. Таня угрюмо сказала:
— Решила — утром она из ванной как-нибудь выберется. Трезвой, заметь! А не получится, Лизавета обещала соседа позвать, у них, сказала, сосед на площадке классный, сколько раз за нее заступался…
— Ты… серьезно собралась туда ?
— Рыло чистить?
— Ну… да.
— Серьезней некуда.
Таня тоже подошла к окну. Распахнула форточку и жадно вдохнула прохладный весенний воздух. Посмотрела на березу, та готовилась выбросить сережки, тонкие гибкие ветви светились в сумерках нежной зеленью, и с горечью пробормотала:
— Знаешь, не понимаю, почему в жизни справедливости нет…
Сауле прижалась лбом к холодному стеклу и ничего не ответила.
— Ладно бы для взрослых, в конце концов, мы сами за себя отвечаем, выкарабкаемся как-нибудь. А вот Лизавете… ну, скажи, за что ей такая дрянь в матери досталась?
За какие грехи?
— Она… сильная. — Сауле по-детски шмыгнула носом. — Анна Генриховна сказала бы: каждому дается ноша по плечу.
— Это ты о Лизавете?!
— И у каждого свой путь, — упрямо буркнула Сауле. — Лизавета… она вытянет. Может, еще сильнее станет.
— Блин… да ты с ума сошла!
— А может… это ваш общий путь? — Сауле исподлобья посмотрела на подругу. — Ведь ты не обратила бы на Лизавету внимания, не будь у нее такой жуткой матери.
— Точно с ума сошла! Или это старуха тебя с толку сбивает?
— Анна Генриховна не старуха.
— Ага — молодка!
— Прекрати.
— Прекращаю. А ты думай иногда, что несешь!
— Но я правда считаю Лизавету очень сильной. И потом… вы похожи!
Таня оторопело открыла рот.
— Нет, честно. Я, как только ее встретила, сразу тебя вспомнила. Не только из-за имени.
— Да уж, — проворчала Таня, — с именем ты меня здорово поддела. Надо же: «Лизавета, и точка». Клянусь, я едва нижнюю челюсть на полу не оставила. А все ты, альтруистка худосочная, чтоб тебя…
— Я-то здесь при чем?
— Ты же привела в дом это убоище!
— А ты бы на моем месте не привела?
— Ни за что!
— Тань, но меня-то ты привела, — еле слышно выдохнула Сауле. — Мало того, ты меня из самой Москвы сюда притащила, дорогу оплатила, а потом еще и на даче два месяца прятала, пока квартиру не сняли. Вспомни, как ты мне гражданство делала, сколько пробегала, нервов и времени потратила. А с Китенышем как помогала?
— Это… другое дело. — Таня мучительно покраснела. — Ты мне почти сестра!
— Это сейчас.
— Все, кончаем этот дурацкий разговор!
— Кончаем, — кротко согласилась Сауле.
— И ты завтра же идешь на работу секретаршей!
— Иду. Хоть и страшно.
— Это у телефонов сидеть страшно?! Ты, Саулешка, окончательно обнаглела!
— Ага, я такая, — улыбнулась Сауле. — А ты, значит, идешь «чистить рыло» Лизаветиной матери?
— Даже бегу! Должен же кто-то вступиться за девчонку, — огрызнулась Татьяна. — Я вообще не понимаю, почему ее мамаша до сих пор не лишена родительских прав. Там же пустыня Сахара, а не квартира! У Лизаветы и кровати нет, мать пропила. Грязь, еды ни крошки, постоянные пьянки, драки… Спрашивается — куда смотрят соседи, они что, все дружно ослепли и оглохли?
— Ты права. Мы… слишком равнодушны.
— Особенно ты, — язвительно фыркнула Таня. Звонко чихнула и задумчиво протянула: — Интересно, как сложилась бы моя жизнь, реви ты тогда потише? Я о том августе, когда мы только-только познакомились…
— Помню, Тань.
— Прикинь — я бы спокойно читала, потом заснула, утром, само собой, в коридоре тебя бы не оказалось…
Сауле улыбнулась и пожала плечами. Таня пробормотала:
— Не со скуки ведь помирала бы эти семь лет, как считаешь? — Она протяжно зевнула.
В комнату заглянул Никита и угрюмо поинтересовался, сколько ему сидеть в гордом одиночестве. Есть ли у некоторых взрослых совесть или они напрочь забыли, что это такое.
И вообще, он вскипятил чайник. Он даже сделал бутерброды с маслом, сыром и колбасой! Если они закончили ругаться, то он, так и быть, потерпит их на кухне и даже пригласит перекусить. Чай он тоже заварил, он сегодня удивительно добрый.
— Чур, мне кофе, — жизнерадостно заявила Таня, мгновенно переключаясь. Бесцеремонно подтолкнула подругу к кухне и скомандовала: — Саулешка, бегом и с песней!
Или надеешься — я сама буду крутиться у плиты с туркой?
Фигушки тебе! В гостях я иликак?!
Она поймала Никиту, подбросила его к потолку и захохотала:
— Радость ты наша! Заботничек! Что мы без тебя?
Сауле усмехнулась и подумала, что впервые за семь лет Татьяна не заметила, что ее дважды назвали Таней. Раньше она прощала это только Китенышу.
Для Никиты она всегда была тетей Таней!
Колыванов рассматривал небольшую разделочную доску, повешенную матерью над обеденным столом. Точную копию той, что он видел недавно у Никиты. Только рисунок другой. Вместо маков — пышная пена полевых ромашек над граненым стаканом с надколотым краем.
Колыванов тысячи раз видел эти скромные цветы на обочинах дорог, на газонах или лесных полянах, но только сейчас заметил их непритязательную, нежную красоту.
В природе полевые ромашки как-то не бросались в глаза, теряясь среди пестрого разнотравья.