Страница 35 из 65
— Товарищ полковой комиссар, танкист не виноват, вы посмотрите, чем мы танк заправили!
Слышен плеск льющейся жидкости, потом вновь голос политрука:
— Уберите танк с дороги, а майора положите проспаться. Наш человек.
Меня ведут под руки, затем укладывают на разостланный на траве брезент. Ох, как же хочется спать…
Просыпаюсь от грохота. Но это не бомбёжка. Просто стреляют. А голова раскалывается от боли…
Поднимаюсь, осматриваюсь. Метрах в двадцати стоит мой «КВ», его охраняет боец НКВД. А немного поодаль — шеренга таких же малиновых петлиц расстреливает наших бойцов. Рядом стоят такие же солдаты, как и те, которых убивают, и смотрят на эту сцену. Самое страшное, что они улыбаются… Да что же это творится на белом свете, Господи?!! Лезу в карман комбинезона за пистолетом, но тут ко мне подходит комиссар.
— Будем знакомы, майор, Иван Акимович, Городков. Член Военного Совета Фронта.
— Что это, товарищ полковой комиссар?!
— Это?
Он кивает в сторону казнимых.
— Про приказ Љ 227 слышал? Хотя откуда… На вот, ознакомься.
Городков лезет в сумку, достаёт оттуда бумагу и протягивает мне, впиваюсь глазами в текст: «…Паникёры и трусы должны истребляться на месте». Возвращаю ему листовку и поднимаю глаза, пытаясь понять, что же это за человек? И можно ли его считать таковым? И почему откровенно радуются бойцы?
— Ты никак худое подумал? Майор? А зря! Про полк «Брандербург» слышал?
…В этот момент раздаются очереди из автоматов и одиночные винтовочные выстрелы, и я с ужасом вижу, как сидящие в новеньких «ЗИС-5» бойцы в таких же новеньких, как и их машины, гимнастёрках хладнокровно расстреливают наших вышедших из леса бойцов. Диверсанты! Назад!!!
Укрывшись в придорожных зарослях, смотрим, как немцы в нашей форме сгоняют уцелевших, хладнокровно добивают раненых. Хорошо слышны гортанные команды. Неожиданно немцы выводят четверых солдат, по виду явно евреев, обливают их бензином из канистр… Вспыхивает спичка, и дикий вой в котором нет ничего человеческого, раздаётся над притихшим лесом. Люди — живые советские люди — корчатся в огне, а я… я впиваюсь зубами в руку, чтобы не закричать от бессилия. Острая боль приводит меня в чувство. Довольные зрелищем немцы смеются, и я вдруг понимаю, что еще никогда не слышал ничего страшнее этого смеха…
Затем звучит короткая команда, и вслед ей гремят выстрелы — диверсанты расстреливают пленных. Нелюди! Нелюди!!!
Словно обожгло огненным сорок первым. Будто не те несчастные, а я облит бензином и горю заживо…
А комиссар продолжает:
— Вот задержали целую машину, ранеными прикидывались, а под бинтами ничего нет. И полная машина взрывчатки. Хотели переправу взорвать… Ты как, майор, пришёл в себя?
— Так точно, товарищ полковой комиссар.
— Драться сможешь?
— Смогу. А если заправите соляркой, да экипаж подберёте — ещё лучше смогу.
— И ладненько. Мы тут до вечера ещё побудем, на том берегу тебе укрытие выкопали. Так что, давай, заводи свою махину и на правый берег. Будешь оборону держать до упора. До двадцати четырёх ноль-ноль. Понял?
— Так точно, товарищ полковой комиссар.
— А экипаж мы тебе собрали. И топливо есть. Так что, дерись, майор…
— Буду, товарищ комиссар…
Глава 24
— Товарищ комбат! Патроны на исходе!
Старший лейтенант в изорванной грязной гимнастёрке смахнул с лица пот, затем устало выдавил из себя:
— Всё, ребята. Помирать будем…
Остатки батальона, над которыми он принял командование, как старший по званию из уцелевших, ещё отстреливались от штурмующих здание немцев. Хотя было ясно, что это уже агония. Патронов нет. А фашисты уже выкатывали на прямую наводку пушки, чтобы артиллерийским огнём выковырять из развалин упорно дерущихся красноармейцев…
Грянул первый выстрел — стена окуталась фонтаном рыжей кирпичной пыли, с воем полетели в разные стороны осколки и обломки кирпича. Раздались крики раненых. Старлей стиснул зубы от бессилия, и тут с неба прямо по фрицам хлестнули огненные струи трассеров. Сплошной ливень пуль косил прислугу пушек, словно косой. Немцы бросились врассыпную, но поздно — сквозь грохот боя послышался режущий уши свист, что-то мелькнуло, и грянул мощный сдвоенный взрыв. Позицию фашистов заволокло облаком серой цементной пыли. Оттуда вылетело, вращаясь в воздухе оторванное колесо короткоствольной 75-мм пушки «LeIG 18»…
— УР-Р-А-А!!!
Раздалось из развалин, по которым скользнула быстрая тень. Почти отвесно в небо ввинтился стремительный туполобый биплан, уходя после почти мгновенной атаки…
Владимир удовлетворённо зафиксировал в памяти результат своего удара. Подкрался на бреющем, стремительный удар, залп из всего бортового оружия и две стокилограммовых фугаски на закуску. Коротко и результативно. А ребята теперь отобьются. Скоро стемнеет, и им подбросят боеприпасы и подкрепление. Вёрткий «И-153» нырнул в густое облако дыма над горящим городом…
Столяров воевал уже три недели в качестве штрафника. Майор, забравший его в свой полк, не смог предоставить ему «Ил-2», чему, если честно, Владимир был рад. Бывшему капитану больше нравилась скоростная, послушная и вёрткая «Чайка». «Ильюшин» более защищён бронёй, но в пилотировании медлительней и неуклюжее. Да и летал он на ней с небольшими перерывами уже три года. За это время он настолько изучил эту машину конструктора Поликарпова, что мог летать на ней, кажется, с закрытыми глазами.
В полку Столярова первое время сторонились. Но это его не огорчало. Штрафник всё прекрасно понимал: его слова подтвердить не кому, а свою правоту лучше доказывать делом.
После первого же вылета на задание, когда ему удачно удалось продемонстрировать своё умение, угодив бомбой, брошенной в пике точно в немецкую самоходную пушку, лётчики стали приглядываться к нему. А уже через неделю, после того, как Владимир в резком вираже ушёл от итальянского «Макки-Кастольди» и тут же, сманеврировав, зашёл ему в хвост, а затем развалил пушечной очередью в упор на составляющие — кое-кто из молодых не посчитал зазорным поучиться у штрафника. Впрочем, как и из «старичков». Авторитет лётчика рос быстро. Правду говорят — если кому что дано — то так и будет.
Столяров был лётчиком, как говорят, от Бога. Лётная интуиция, умение чувствовать машину и выжимать из неё то, о чём даже не догадываются конструкторы, создавшие её. Мгновенная реакция и острый математический ум — это то, чем Владимир обладал. Плюс отменные физические данные, острейшее зрение и повышенная нервная реакция. Иногда это выходило ему боком, но чаще всего — выручало из безвыходных, казалось, ситуаций. И ярко выраженные способности лидера. Лётчик мог вести за собой людей, и они охотно шли за ним. Но самое главное — бесценный опыт боевого пилота, прошедшего самые страшные схватки самых первых дней нападения, выжившего в небе, где безраздельно господствовали фашистские истребители…
Вот и Волга. Как обычно, по её глади тянулись лодки и баржи, на которых перебрасывали подкрепления и оружие на берег, где дрались осаждённые советские воины. Прикрывались дымом от горящих нефтяных цистерн, усиленного специально дымовыми шашками. Безвестные труженики везли и везли по простреливаемой с Мамаева кургана водной поверхности. Сверху на них падали бомбы с бомбардировщиков. Их расстреливали истребители и штурмовики фашистов. Но помощь в Сталинград шла…
Внезапно Владимир насторожился — что-то сверкнуло в угасающих лучах садящегося солнца. Лётчик прищурился — точно, ему не показалось: одинокий самолёт за кем-то охотился. Он описывал круги, резко снижался и вновь взмывал в небо. Учитывая то, что в тридцати километрах за линией фронта могут быть только наши, то с вероятностью 99 % это мог быть только немец. Столяров быстро просчитал оставшийся боезапас — маловато. Хватит на пару очередей из пулемётов, для пушек снарядов нет вообще, он неплохо поохотился в этот раз на двуногую нечисть мышиного цвета… Но, сам погибай, а товарища выручай!