Страница 33 из 65
— Свои всегда хуже чужих. Слышал такую поговорку?
— Слышал, но не верил.
— А ты думаешь, почему такие, как Жуков у власти оказались? Далеко не случайно. Далеко…
Владимир поёжился.
— Что-то вы, товарищ подполковник разоткровенничались со мной. Не боитесь?
Тот усмехнулся в ответ:
— Ты уже мёртв, Столяров. Расстреляли тебя. Понимаешь, выхода у тебя отсюда два — либо обратно в могилу, либо ты с нами, до самого конца. Так что, оставляю тебе папиросы, прикуришь от «катюши». А завтра зайду. Надумаешь — скажешь. А чтобы лучше думалось — брат твой здесь, под Сталинградом. Окоротил он Жукова вместе с Никитой Хрущёвым, отпор дал, Вот генерал на тебе зло и сорвал, а заодно и на лётчиках твоих. Догадался он, что вы родственники, и отомстил. Так что — думай, Столяров. Думай…
Капитан не спал почти всю ночь, только под утро забылся в коротком тревожном даже не сне, а полузабытьи. Когда же скрипнула дверь, мгновенно проснулся…
— Надумал?
— Почти, товарищ подполковник. Объясните мне мои обязанности. Если, конечно, можно?
Незнакомый ухмыльнулся.
— Можно Машку за ляжку. А у нас, военных — прошу объяснить мои обязанности. Понятно? А ещё кадровый! Разбаловался, Столяров. Ладно, слушай. Сейчас пойдёшь в штрафбат.
Капитан скрипнул зубами, противный звук раздался в полой тишине, нарушаемой только потрескиванием фитиля коптилки. «Смершевец» же невозмутимо продолжал:
— Сам понимаешь, расстреляли тебя согласно приказу Љ 227 самого Верховного. Во всяком случае, эта сволочь приказом прикрылась, так что совсем тебя отмазать не получится. Если хочешь быть по-прежнему Столяровым — значит, пойдёшь в штрафбат. Через месяц, а то и раньше, впрочем, зная тебя — не сомневаюсь, что раньше — выйдешь чистым. После этого тебя отправят якобы на переподготовку. Там и встретимся, посмотрим, на что ты сгодишься. Пока то, что мне известно о тебе — меня устраивает. А чтобы ты не особо дёргался — на своих стучать не будешь. У нас другой фронт. И это, брат твой жив, здоров. Воюет. И ещё как воюет! Так что — всё в порядке. Не переживай.
— С винтовкой на пулемёты?
— Э, нет. Ты же у нас лётчик? Лётчик. Вот и пойдёшь в штрафную эскадрилью. Полетаешь на «чаечке»…
Охранник у ворот повелительно махнул рукой приближающемуся «ЗиСу», требуя остановиться.
— Кто такие? Пароль?
— Снег.
— Солнышко. Проезжай.
Со скрипом распахнулись створки, отчаянно рыча изношенным до предела двигателем, грузовик вполз внутрь огороженного лагеря и остановился. Открылся тент, первыми спрыгнули двое бойцов с автоматами на груди.
— Из машины!
Недовольно бормоча и ругаясь, из кузова стали выпрыгивать заключённые. Все были кто в чём, но роднило их одно — ни у кого не было ни петлиц, ни других знаков различия, как и наград.
— Становись!
Быстро образовался строй. Видно было, что все прибывшие прошли строевую выучку. Строились быстро и без суеты. Из белёного домика поодаль, не торопясь, вышли четверо командиров и прошествовали к шеренге…
— Все вы здесь трусы и изменники Родины, подлежащие расстрелу! Но наша Советская Родина вложила в вас огромные средства и силы, и умереть просто так вы не можете! Сначала вы должны отдать долг! А потом можете умирать… — Захлёбывался курчавый картавый политрук.
Командир штрафбата кивал в такт речи. Двое за его спиной приглядывались к стоящим перед ними штрафникам.
— Запомните, что вы должны искупить свой долг кровью…
Кто-то за спиной Столярова пробурчал:
— Мойша и тут торгуется. Базар у него в крови, всё на деньги переводит…
А ведь и верно! Речь политрука действительно пестрила базарными терминами: долг, отдать потраченное, снова — долг, одолжила, потратила на вас, в качестве задатка, и тому подобное…
Владимир криво усмехнулся, пуля, стесавшая кожу с виска, оставила длинный шрам, ещё не заживший…
— Истребители, выйти из строя! Шаг вперёд! Бомбардировщики и члены их команд — три шага вперёд! Штурмовики — пять шагов вперёд!
Грохнули подошвы по утоптанной до блеска глине. Столяров осмотрелся — с ним в шеренге стояло всего двое, считая и его. Истребителей — большинство, почти восемнадцать человек. Остальные — бомберы. Хреновато получается. Впрочем, почему больше всего среди штрафников истребителей он знал. Или догадывался. Особенно, после того памятного боя, когда сожгли его ребят. Видно, взялось за них начальство по настоящему. Давно порядок пора навести. Давно. От мыслей его оторвал вопрос подошедшего к нему майора, раньше стоявшего за спиной начальства.
— На чём летал?
— Ил-второй.
— Ого! А здесь за что?
— Расстреляли меня. По приказу Жукова. Вылез из могилы — решили, что два раза не казнят за одно и тоже. Вот и отправили к вам…
— А за что расстрел дали?
— Жуков приказал трусов в полку расстрелять, а я отказался. У меня их сроду не было…
Майор испытующе взглянул в глаза лётчика. А ведь не врёт. Ладно. Заберу…
— «И-153» знаешь?
— Ещё на Финской летал…
— Ого! Воинское звание и должность? До того, как сюда попал?
— Исполняющий обязанности командира 622-ого ШАП капитан Столяров. Владимир Николаевич.
— Это ты после Землянского?!
— Так точно!
Майор развернулся к командиру штрафбата.
— Я его забираю к себе.
— А?
— Этот идёт ко мне…
— Ладно…
Глава 23
…Весь май, июнь и июль запомнились мне как сплошное отступление. Огрызнёмся, и опять назад. Закрепились немного только на левом берегу Дона. И то потому, пожалуй, что переправ не хватало. Да ещё приказ помог… Љ 227 от 28-ого июля… «Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке». И пресекли. Ещё как пресекли…
— Что делать будем, командир?
На меня смотрят четыре пары красных, воспалённых глаз на измученных грязных, осунувшихся лицах. Уже неделю мы пробираемся по степям. Еды — нет, топлива тоже. Редкие станицы на пути пусты. Население уходит на Восток, к Сталинграду. Увозит продовольствие, сжигает поля с неубранным хлебом, угоняет скот. У нас в экипаже уже три дня нет ничего съестного. Вчера на поле набрали обгоревшего зерна, запарили в котелке и с жадностью съели. Топливо на ноле, ещё километров десять, пятнадцать и встанем. А потом что делать? Пешком идти? Бросать такую боевую машину? Это не по мне…
— Снаряды есть, патроны тоже есть. Встанем на дороге, будем драться до последнего. Кто «против» — может уходить. Кто «за» — оставайтесь. Не буду мешать вам думать.
С этими словами вылезаю наружу и осматриваюсь. Бинокль цел, так что видно далеко. Обшариваю окрестности. Недалеко холмы, отличное место для засады. Как раз по обеим сторонам дороги. Далеко позади, на Западе, вздымаются дымные столбы. Это горят подожжённые поля и дома. Самое обидное, что пробираемся сами не зная куда. Карта давно кончилась, и спросить не у кого. А сами мы не местные. Окрестностей не ведаем. Проходит минут пятнадцать, сквозь броню слышен гул голосов, но о чём говорят — не разобрать. Наконец выбираются, на меня не смотрят, это плохо.
— Ты, командир, извини, но мы пойдём. Не поминай лихом, если что…
Ребята разворачиваются и уходят в сторону от дороги, в жаркую дымную степь. Не стрелять же им в спину? Свои ведь, русские… Лезу в карман комбинезона. Там, на дне кармана лежит мой НЗ, последняя горсть самосада, найденная в пустом селе. Сворачиваю козью ножку, затем долго чиркаю зажигалкой. Наконец делаю первую затяжку. Сразу начинает кружиться голова и резь в желудке. Это с голодухи. Зато дым прочищает мозги. Лихорадочно соображаю, что делать дальше. Пока — добраться до замеченных мной холмов. Залезаю на место механика-водителя. Аккумулятор давно приказал долго жить, и я запускаю мотор сжатым воздухом. Его уверенный рокот волшебным образом придаёт мне силы. Включаю передачу, добавляю газ — поехали!..