Страница 7 из 8
Лицо у Лизы самой собой скривилось и некрасиво задрожало – ну сколько оно могло уже сдерживаться, ее лицо, черт побери! И вообще, мудрость мудростью, а обида – обидой… Но она все равно не заплакала. Просто закрыла лицо ладонями плотно, изо всех сил сжимая красивые пальцы. Пусть думает, что она плачет. Может, перестанет ее мучить, наконец. А что? Другая женщина при таких раскладах давно бы уже на истерику изошла да обрыдалась. Вот же мальчишка – эгоист какой. Только о себе и талдычит! Дерево он не посадил, видите ли. Детей не вырастил…
Сквозь слегка раздвинутые пальцы ладоней Лиза видела, как Лёня смотрит на нее, растерянно моргая длинными черными ресницами, – впервые за шесть лет, можно сказать, наблюдает такое зрелище: его железная жена – и вдруг плачет. Она заметила, как муж испугался. Вот глупенький! В следующий миг ей вдруг стало отчаянно противно от этого обмана-притворства. Она и в самом деле забыла, каково это – плакать. Непозволительно было, непрофессионально. Нельзя поддаваться эмоциям ни при каких обстоятельствах. Так старик Заславский учил…
– Лиза, ты что? – удивленно и испуганно выдохнул Лёня. – Прости меня! Сам не знаю, чего наговорил. Это очень обидно, да? Ну прости, я не хотел.
Он осторожно провел рукой по ее гладко зачесанным в тяжелый узел волосам, привлек неумело голову к своему плечу. Даже попытался ласково ее ладони от лица отодрать, да только Лиза не далась. От проявления к себе мужской жалости она и впрямь чуть не расплакалась – не привыкла к такому. Да и Лёня с ней этого не умел. Он умел только принимать от нее похвалу, восхищение, вкусную еду, незаметный глазу обиход и всякую такую прочую инициативу. Мог и сам всплакнуть, а она его утешала ласково. А чтоб самому приласкать – этого нет, не получалось как-то. Первый раз, можно сказать, неловкую попытку сделал. А что, ей даже понравилось…
– Лёнь, а давай поедем вместе в Москву, а? – через ладони проговорила Лиза, неудобно держа голову на его плече, так и не решаясь вытащить ее из-под его руки. – И Варвара будет рада. Поживем там недельку, ты развеешься, в консерваторию на концерт сходишь…
– Нет, я не могу.
– Почему?
– Давай уж как-то без меня. Я тоже свои дела не могу бросить, на целую неделю уехать.
– А какие у тебя здесь дела?
Лиза отняла ладони от лица и взглянула на его профиль. Было видно, как дрогнули чуть-чуть желваки на щеках, как опустились вниз медленно и виновато длинные черные ресницы. И сам он будто слинял и замялся слегка от простого вопроса.
– Ну… Дела как дела…
– А что, они такие уж важные?
– Важные. А ты считаешь, что у тебя одной могут быть важные дела?
– Нет, почему…
Так Лиза и не решилась спросить у него про то, что днем в старом дворе увидела. Остановило что-то. Хватило ей в тот вечер и этого незадавшегося разговора. И за всю оставшуюся до поездки неделю тоже не спросила. Несколько раз хотела заговорить об этом, да так и не посмела. Все время что-то останавливало, и все тут…
4
А в Шереметьевском аэропорту никаких признаков зимы в помине не было. Первым снегом здесь еще и не пахло, вовсю моросил надоедливый осенний московский дождь, и деревья еще не сбросили нарядные желто-красные одежды. Красиво…
Она вообще любила прилетать в Москву, любила суету аэропорта, озабоченных дорогой людей, и даже толпа таксистов-частников, накидывающихся со своим вечным и алчным вопросом «куда едем?» на выходящих из зала прилета пассажиров, ее не раздражала. Из их толпы она всегда безошибочно выбирала того, кого нужно. На сей раз ей был нужен водитель, который подвезет ее для начала к хорошему детскому магазинчику – подарками-то для детей кузины она не догадалась запастись. И это, скорее всего, должен быть приличный молодой папаша, алчущий быстрого заработка на свои семейные нужды. А вот и он стоит в сторонке – глаза тоскливые, голодные, ключики на пальце вертит озабоченно…
– Ну что, поедем? – подошла к нему напрямую Лиза, минуя толстых дядек в засаленных куртках и надвинутых на глаза таксистских залихватских кепонах. – Мне на улицу Энтузиастов надо, а по пути в детские магазинчики заскочим. Ты знаешь хорошие? Торговаться не буду, заплачу, как положено.
– Конечно, знаю! – не веря своему счастью, расплылся в улыбке мужичок, хватая у нее из рук сумку и быстро продвигаясь через толпу к стоянке. – Как раз в том районе хороший магазин с детскими товарами есть. Вон мой «Мерседес» стоит…
Им оказался старенький, но очень ухоженный голубенький «жигуленок» шестой модели. Вот и хорошо. Не с ветерком поедем, так с ностальгией. Первой ее машиной тоже когда-то была такая вот «шестерочка». Звонить Варваре и предупреждать о своем приезде она не стала. У них давно было меж собой оговорено и принято – не предупреждать. Чтобы принимающая сторона, так сказать, не суетилась: чистоту в доме специально не наводила, в магазин за вкусностями не мчалась, да и встречать в аэропорту особо не затевалась – не всегда же с руки и быстро это получается. Тем более Варваре, с тремя-то детьми. Да и приятнее намного, когда родное лицо сваливается на тебя неожиданно. Радости больше.
– Что, брат, достала семейная жизнь? Халтурить приходится? – ехидно улыбнувшись, повернулась к водителю Лиза, когда «жигуленок», лихо вырулив со стоянки, довольно шустро помчался по переполненному машинами шоссе.
– Да и не говорите, – улыбнулся он в ответ грустно. – А что, так заметно?
– Ага. Стоишь, несчастный такой, в сторонке, а в каждом глазу по доллару светится.
– Да какое там, по доллару! Столько приходится опричникам за каждого пассажира отдавать, что и не выгодно вовсе. А семью, вы правы, ее ж кормить надо. Жена вот в роддом скоро за третьим отправится…
– Ладно, не прибедняйся. Если б не захотели, так и не отправилась бы. Ничего, мужик, терпи. Дети, они нынче дороги. Зато, наверное, молодцом себя чувствуешь! Потомством, так сказать, в жизни утверждаешься.
– Не знаю. Некогда об этом думать. Может, и утверждаюсь. А что? Это тоже жизнь, между прочим. А главное – не зряшная. Трудноватая, конечно, но уж точно не зряшная. А где двое, там и трое, правда? И вообще, так интересно бывает своему потомству первый раз в рожу глянуть! Прямо в дрожь бросает от любопытства – какой он такой получился…
– Да ты, парень, философ, я смотрю! – грустно рассмеялась Лиза.
– А то! Зафилософствуешь тут… Не на Западе живем, где их буржуйские правительства вокруг каждой многодетной семьи на цыпочках прыгают от восторга! Сами через все материальные трудности пробиваемся. Вот и приходится философствовать, а что еще остается?
– Так вроде и у нас какие-то деньги теперь дают за второго, за третьего…
– Ну да. Есть такое дело. Полувиртуальные, но деньги. А у вас сколько детей?
– У меня? Знаешь, тоже трое! – совершенно неожиданно для самой себя соврала Лиза. – И все мальчики…
– Ух ты! Здорово! Муж-то сильно доволен, наверное.
– Ага. Доволен. Сильно.
Лиза вдруг загрустила и отвернулась к окну. Стало отчего-то не по себе, как будто никчемным этим враньем сотворила какую-то пакость несусветную. И чего ей вздумалось прилгнуть так неожиданно? Как будто язык сам собой повернулся и ляпнул, не спросив хозяйского разрешения. Вроде никогда такого раньше за собой не замечала. Оговорочка по Фрейду… Фу, противно-то как. Надо будет про это Варваре рассказать. Она умная, это Лизино странное поведение сразу объяснит, все по полочкам разложит. Она и свою жизнь вот так же аккуратно разложила.
Кузина Варвара, в отличие от Лизы, действительно умудрилась устроиться как нельзя лучше. Со страстными романами не спешила, замуж вышла основательно и не торопясь, за своего же студента-однокашника. Скромного, зато с московской пропиской. Не очень поначалу заметного, зато умненького. Теперь же этот скромный и умный однокашник вовсю вошел в силу, имел довольно престижную и денежную работу, хорошую квартиру, достраивал дачку где-то за МКАД и довольно прилично содержал семью, состоящую из жены, то бишь Варвары, и троих детей – младшему, Ванюшке, недавно годик исполнился. В общем и целом кузина жизнью своей была довольна.