Страница 30 из 105
Отставка Хаперни принесла больше раздражения, чем тревоги. Он был специалистом по глубокому вакууму. Все, кто его знал, считали его умным, работящим и спокойным, как гипсовая статуя. Насколько было известно, его ничего не беспокоило, кроме работы. То, что он был холостяком, рассматривалось как доказательство преданности делу.
Байтс, начальник отдела, и Лендлер, начальник охраны, вызвали его для собеседования. Они сидели рядом за большим письменным столом, когда Хаперни, шаркая ногами, вошел в кабинет и, мигая, уставился на них сквозь толстые стекла очков. Байтс взял из стопки лист бумаги и положил его перед собой.
— Мистер Хаперни, я только что получил вот это. Ваше заявление об отставке. В чем дело?
— Я хочу уйти, — ответил Хаперни, нервно двигая руками.
— Почему? Вы нашли себе лучшее место где-нибудь еще? Мы должны это знать.
Хаперни начал шаркать ногами. Вид у него был довольно несчастный.
— Нет, я не нашел еще другой работы. Да я и не искал. Пока что нет. Может быть, потом.
— Тогда почему вы решили уйти? — спросил Байте.
— С меня довольно, — сказал Хаперни смущенно и взволнованно.
— Довольно? — скептически переспросил Байтс. — Довольно чего?
— Работы здесь.
— Давайте говорить прямо, — настаивал Байтс. — Мы вас ценим. Вы работаете здесь уже четырнадцать лет. До сих пор вы, казалось, были довольны. Ваша работа считалась первоклассной, и никто никогда не критиковал ее или вас. Если вы будете продолжать в том же духе, вы обеспечите себя до конца своих дней. Вы действительно хотите отказаться от выгодной и интересной работы?
— Да, — подтвердил Хаперни.
— И не имеете ничего лучшего в перспективе? — Именно так.
Откинувшись на спинку стула, Байтс уставился на него и задумался.
— Знаете, что я подумал? Вам стоит показаться врачу.
— Я не хочу, — ответил Хаперни. — Более того, мне это не надо, и я не буду этого делать.
— Врач может просто определить, что вы страдаете неврозом в результате того, что много и упорно работали. Он, может быть, просто порекомендует вам долгий и полный отдых, — настаивал Байтс. — Вы можете тогда взять оплачиваемый отпуск. Поехать куда-нибудь в спокойное местечко, порыбачить и в положенное, время вернуться — такой же блестящий, как миллион долларов.
— Я не интересуюсь рыбалкой.
— Какой же черт вас тогда интересует? Что вы собираетесь делать после того, как уйдете отсюда?
— Поеду куда глаза глядят, попутешествую немного. Мне хочется быть свободным и ехать, куда захочу.
Нахмурившись, вступил Лендлер.
— Вы хотите выехать из страны?
— Не сразу, — ответил Хаперни.
— Вы еще ни разу не запрашивали заграничного паспорта, — продолжал Лендлер. — Я должен предупредить, что вам придется ответить на много нескромных вопросов, если вдруг запросите этот паспорт. Вы были допущены к информации, которая может быть полезна врагу. Правительство не может игнорировать этот факт.
— Вы хотите сказать, что я намереваюсь торговать этой информацией? — спросил Хаперни, слегка покраснев.
— Совсем нет. По крайней мере, не при этих обстоятельствах, — горячо заявил Лендлер. — На данный момент ваша репутация безупречна. Никто не сомневается в вашей преданности. Но…
— Что но?
— Обстоятельства могут измениться. Субъект, который просто ездит по стране, без работы, без каких-либо источников доходов, в конце концов встает перед финансовой проблемой. И тоща он получит свой первый опыт в испытании бедностью. Его убеждения начнут меняться. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Я найду работу когда угодно и где угодно, если мне понадобится.
— Ах так! — вмешался опять Байте, ехидно подняв брови. — Кому это, интересно, пригодится специалист по глубокому вакууму?
— С моей квалификацией я могу и посуду мыть, — отрезал Хаперни. — Если вы не возражаете, я бы хотел решать свои проблемы сам, на свой манер. Это ведь свободная страна, не так ли?
— Мы просто хотим внести ясность, — с угрозой в голосе сказал Лендлер.
Байтс глубоко вздохнул и возразил:
— Если человек настаивает на том, чтобы стать сумасшедшим, то мне его не удержать. Так что я принимаю его отставку и передаю его дело в штаб-квартиру. Если они решат, что вас надо пристрелить до рассвета, то это будет на их совести, — он махнул рукой. — Хорошо, идите, я все сделаю.
Когда Хаперни вышел, Лейдлер сказал:
— Ты заметил его реакцию, когда сказал, что его надо пристрелить до рассвета? Мне она показалась чересчур острой. Может быть, он чего-то боится?
— Иллюзия, — возразил Байтс. — Я думаю, он просто поддался естественному зову природы.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Он просто задержался в сексуальном развитии, а сейчас созрел. Даже в сорок два не поздно заняться тем, чем занимаются в юности. Бьюсь об заклад, что он пустился отсюда во всю прыть, как разгоряченный бык. И так и будет скакать, пока не наткнется на подходящую самку. Тогда он ею воспользуется по прямому назначению, остынет и захочет обратно на свою работу.
— Возможно, ты и прав, — согласился Лендлер, — но я бы на это свои деньги не поставил. Нутром чую, что его что-то беспокоит. Хорошо бы узнать причину.
— Не тот тип, чтобы психовать, — заверил его Байтс. — Никогда таким не был и никогда не будет. Все, что он хочет, это поваляться с кем-нибудь на сене. А против этого нет закона, не так ли?
— Иногда я думаю, что такой закон не мешало бы принять, — многозначительно молвил Лендлер. — Во всяком случае, когда высококвалифицированные специалисты вдруг впадают в лирику, я не могу рассматривать это просто как начало брачного сезона. Здесь могут быть более глубокие причины. Нам надо знать о них.
— И что?
— За ним надо вести наблюдение, до тех пор, пока мы не убедимся, что он не сделает никакого вреда и не намерен это сделать в будущем. Пара агентов из контрразведки потаскается за ним это время. Это, правда, стоит денег.
— Не из твоего же кармана, — заметил Байтс.
— Конечно, нет.
— Так чего волноваться?
Новость об отставке Хаперни растеклась но центру, но обсуждалась как бы между прочим. В столовой Ричард Брансон, металлург из зеленого отдела, упомянул об этом своему сослуживцу Арнольду Бергу. В дальнейшем они будут участниками еще более таинственных событий, но тогда ни один ив них об этом еще и не подозревал.
— Арии, ты слышал, что Хаперни собрался слинять?
— Хм, неужели задержка с результатами но его тематике так его разбила? Или, может, ему где-нибудь предложили большие деньги?
— Нет, — возразил Берг, — он сказал, что устал от режима и хочет какое-то время пожить свободно. В нем просто проснулся цыган.
— Странно, — пробормотал Брансон. — Он никогда не казался мне непоседой. Всегда был таким домоседом, прочным как окала.
— Да, он никогда не производил впечатления бродяги, — согласился Берг. — Но ты же знаешь, недаром говорят: чужая душа — потемки.
— Может, ты и прав. Я сам иногда устаю от этих порядков. Но уж, конечно, не настолько, чтобы бросить хорошую работу.
— Тебе надо содержать жену и двух наследников, — возразил Берг. — У Хаперни — никого, кроме него самого, нет. Он может делать все, что захочет. Если он хочет поменять профессию научного работника на уборщика мусора, я могу пожелать ему только удачи на новом поприще. Кто-то должен для нас и помои убирать, а то мы все в них утонем. Ты об этом не думал?
— Мои мысли заняты более высокими делами, — уклончиво ответил Брансон.
— Твои мысли опустятся, если твои завязни двор будет утопать в помоях, — пообещал Берг.
Проигнорировав последнее замечание, Брансон сказал:
— Хаперни — зануда, но не дурак. У пего блестящая голова, хоти он и тугодум. Если уж он уходит, то это, несомненно, но важной причине, но он достаточно умен, чтобы не афишировать эту причину.
— Например, какую?
— Не знаю. Я могу только догадываться. Может, он нашел себе работу где-нибудь в другом государственном центре, но ему велели держать язык за зубами.