Страница 84 из 88
В прошлом году в Индонезии перед началом Рамадана я повсюду видела рекламу сладостей для прерывания поста по вечерам. Во времена Мухаммеда это были финики. В наше время некоторые ели печенье. Но уйгуры прерывали пост наноми водой.
Призыв к молитве в Индонезии звучал постоянно, а вот в Синьцзяне его не было. В часы рассвета индонезийские мечети передавали целые лекции по громкоговорителям! Казалось невозможным не понять, когда начинается и кончается пост – выли сирены, пели муэдзины, по радио транслировались объявления. В Синьцзяне мне пришлось самой выяснять время начала и конца Рамадана. Поскольку я не знала уйгурский, это оказалось непросто.
Воскресный рынок стал праздником для меня и моей видеокамеры. Я все снимала и снимала, и не могла остановиться. Стоило ее убрать, и тут же приходилось доставать снова. В Хотане я не встретила ни одного туриста, поэтому для многих местных камера была в новинку. Вокруг меня неизменно собиралась толпа из стариков и детей; многие из них жили в деревнях и приходили в полный восторг, увидев себя в видоискателе.
Весь город превратился в рынок, и в каждом районе продавали конкретный товар. На одной улице были одни птицы, куры, кошки и собаки. Я удивилась, узнав, что уйгуры держат собак как домашних любимцев – ведь в исламе собака считается грязным животным, ее нельзя пускать в дом и ласкать. Есть собак также строго запрещено, поэтому их явно продавали не на мясо. Я слышала, что синьцзянцы держат этих животных во дворах, но не в доме. Их водили на поводках, они играли с детьми – как в любом другом уголке нашей планеты.
Улица за улицей – повсюду был рынок. На огромной территории расположились торговцы нефритом. Я увидела знаменитый хотанский белый нефрит и черный: и крошечные кусочки, и глыбы диаметром в фут. Камни лежали на столиках, на полу, на тележках, капотах автомобилей. У пересохшего русла реки, где люди ежедневно искали нефрит, бегали дети, зажав в кулачках маленькие камушки и предлагая их прохожим.
Торговцы коврами разворачивали перед покупателями большие красные, розовые и пурпурные ковры. Здание, которое они занимали, напоминало уменьшенную копию кашгарского большого базара. Женщины торговали атласным шелком: их прилавки занимали несколько рядов. Мне пришлось себя сдерживать – я планировала купить его на знаменитой шелковой фабрике в пригороде Хотана.
Мужчины вырезали из дерева и украшали фигурки золотыми блестками. Кузнецы превращали куски олова в большие емкости, шкатулки, кастрюли. Мимо протарахтела тележка, доверху нагруженная зеленым салатом; а в одном переулке торговали только луком всевозможных сортов. В жизни не видела столько лука! Водители карабкались по горам лука, а просыпавшиеся луковицы тут же были раздавлены прохожими.
«Бензоколонка» для мотоциклов состояла из двух огромных металлических канистр с бензином. Подъезжал клиент, и девушка в платьице с блестками черпала бензин маленьким ковшиком и через воронку наливала его в бензобак.
ФАБРИКА ШЕЛКА
Я поймала такси и жестами изобразила, как пряду шелковую нить и работаю на ткацком станке. Водитель выехал из города и помчался в Дзию, оставляя после себя клубы пыли на неасфальтированной дороге. Большинство семей в этой деревне с глинобитными домами зарабатывали на жизнь изготовлением атласного шелка. Обычно шелковую ткань делали из нитей разных цветов. Шестиметровые отрезы ткали на узком станке шириной примерно двадцать дюймов [52], поэтому и ткань получалась такой ширины. Разноцветным атласным шелкам более двух тысяч лет; эту ткань можно встретить везде от Китая до Сирии, во всех странах, где в древности пролегал Великий шелковый путь.
Фабрика в Дзие была убыточным государственным предприятием по изготовлению атласного шелка. Ее спас от банкротства местный житель по имени Туреайли Хадзи, превратив в аттракцион для тех немногих туристов, кто все же добирается до Хотана. На фабрике можно увидеть, как шелк ткут вручную и окрашивают натуральными красителями. Когда я приехала, три женщины работали на улице: они вымачивали в воде коконы шелкопряда, разматывали нежные волокна и пряли нить.
С десяток мужчин и женщин пряли шелковую ткань на допотопных деревянных прялках с ножным приводом. Нити выравнивали маленькой деревянной зубочисткой. Натуральный шелк очень отличался от тех тканей, которые продавались на рынках по всему Синьцзяню. Большая часть тех шелковых изделий, что я покупала раньше, были на самом деле из синтетики и совсем других цветов, так как использовались химические красители. Настоящий шелк я видела впервые.
Я заинтересовалась, как делают шелк в домашних условиях, и попросила водителя (на языке жестов) отвезти меня домой к кому-нибудь, у кого есть ткацкий станок. Он поспрашивал у местных, и те направили нас в несколько домов. Один оказался заперт. В другом мы обнаружили лишь свежеокрашенную шелковую нить, сваленную в кучу. Третья семья занималась изготовлением натурального шелка на станке. Они пригласили нас зайти и посмотреть.
На обратном пути в Хотан мне пришла в голову мысль: а есть ли в этом городе рынок скота, вроде красочного туристического рынка в Кашгаре? Если есть, то наверняка там нет туристов с фотоаппаратами, пытающихся снять «настоящую жизнь». Взглянув на водителя, я сказала: «Му». Тот заулыбался и замычал в ответ. Желая добиться своего во что бы то ни стало, я принялась мычать, блеять и ржать, пока водитель не щелкнул пальцами, словно говоря: «Понятно», резко развернулся и поехал в другом направлении.
Мы приехали на рынок, как раз когда его участники стали расходиться. Овцеводы загоняли овец рядами в грузовики, тележки, запряженные ослами, лошадьми, – одним словом, во всевозможные транспортные средства. Овцы, которых валили в кучу, прямо как те луковицы, что я видела утром, бурно выражали недовольство. Мне было их жалко, но я подумала и о том, как некоторым людям приходится несладко, как они рискуют жизнью, буквально вываливаясь из переполненных автобусов и набиваясь в душные поезда метро, неспособные пошевелиться в толпе потных пассажиров. На улице мясник подвешивал на металлический крюк труп курдючной овцы. Он срезал курдюк и укрепил его на отдельном крюке; я сняла все это на камеру. Овца была худой, но курдюк состоял из чистого жира.
В «народном парке» я прошла мимо аттракциона с детскими машинками, двигавшимися по кругу под электронные рождественские мелодии. В Синьцзяне эти песенки очень распространены: «Джингл беллс» и «Санта-Клаус едет в город» созывали малышей на карусели и лошадки, которые качались, если опустить монетку. Рождественские песни совершенно утрачивали свое значение в мусульманском регионе, да еще и в коммунистическом государстве!
Я села за столик и заказала два небольших кебаба, несколько ломтиков дыни и утиное яйцо, которое приготовили в скорлупе на открытом окне. Оно было намного больше, чем куриное, с приятным вкусом копченостей. Доев кебаб, я оставила на тарелке кусок курдючного жира. Подошла хорошо одетая женщина с целлофановым пакетом в руке и ткнула пальцем в мой шампур. Я жестами объяснила, что доела; она взяла кусок жира и положила его в пакет, а потом осмотрела другие столики в поисках объедков. Вскоре подошел мужчина и сделал то же самое. Это были не грязные, совершенно приличные люди; никогда бы не подумала, что им нечего есть.
ТРАДИЦИОННЫЙ УЙГУРСКИЙ МЕДОСМОТР
Мухаммед, доктор традиционной медицины, у которого я брала интервью в Кашгаре, посоветовал мне съездить к его учителю Абдумеджиту из Хотана. Поскольку я не знала язык, Мухаммед нашел мне переводчика, который работал в маленькой языковой школе, недавно открывшейся в Хотане.
Переводчик Абдурахман пришел в отель с человеком, который оказался его боссом. Я удивилась, потому что он говорил на таком хорошем английском, какого мне в Китае еще слышать не приходилось. Мало того, он был одним из немногих, кто вообще знал английский в Хотане. Он даже знал выражения вроде «дождь как из ведра» (в Хотане дождь идет крайне редко) и «что посеешь, то и пожнешь» и использовал их очень часто.
52
Около 50 см. – Примеч. пер.