Страница 4 из 98
Палмер отошел в сторону, к стене, где на неотретушированных фотографиях демонстрировались результаты высеивания на одной половине лужайки простых семян травы, а на другой — смеси «Агривейд», состоящей из пяти разных сортов трав, четырех порошков от насекомых, трех гормонов роста и двух видов навоза.
«И сорок бочек арестантов», — подумал про себя Палмер, постепенно удаляясь от Эдис, голос которой непрерывно журчал, пока она рассуждала об аспарагусах, цветочной аранжировке и филодендронах. Как вообще может быть навоз разного сорта?
Он знал, что, уходя из конторы и бросая семью, ведет себя довольно странно. Злиться на Эдис вроде ему не из-за чего. Она куда свирепее могла бы на него нападать за то, что он так долго искал дорогу, любая другая жена не спустила бы своему благоверному, а у Эдис даже мило получалось. Ему просто удача улыбнулась, да еще он от природы отлично ориентировался в пространстве, не то выглядеть ему шутом в глазах детей. Он сбегал от нее, впрочем, ее это ничуть не беспокоило, как ребенок мстил ей, хотя она этого не заслужила, а раньше почти никогда не мстил ей.
Тем не менее он продолжал уходить от Эдис все дальше. Он не только перестал ее видеть, но и слышать. И вот он вышел из здания и увидел стоянку в новом ракурсе. Он машинально заметил, что из дюжины машин, припаркованных там, включая и его собственную, восемь были пикапами. Он подумал, снова машинально, неужели более шестидесяти процентов покупателей Амато, которые приезжали сюда утром в субботу, пользуются пикапами?!
Боже мой, подумал он, банкир остается банкиром в любой ситуации.
Он ненавидел себя за то, что в спокойной, тихой атмосфере выходного дня, когда должен торжествовать его главный принцип — «Относись ко всему легче», он не мог удержаться и не подсчитывать все подряд.
Он сел на скамейку из бетона, заметив ярлык с ценой — «78.89, вкл. доставку» (значит, такие здесь продавали, а это — образец). Наклонившись вперед и обхватив ладонями колени, он заметил, как еще один пикап въехал на стоянку. Уже не шестьдесят шесть процентов, а семьдесят пять. Из машины вышла вся семья и направилась в контору — довольно молодые родители, маленькие дети и, наконец, очень пожилая женщина, скорее бабушка отца или матери, а не мать.
Он наблюдал, как она с трудом выбирается из машины. Ее близкие уже исчезли внутри конторы, будто не думая и уж конечно не желая подумать о том, что прабабушке нужно помочь, вылезти из неудобной двери пикапа. Ей пришлось согнуться в три погибели, что, видно, причиняло ей адскую боль. Палмер стал подниматься со скамейки, потом увидел, что бабуся наконец выбралась.
Он наблюдал, как она шла по неровной дороге, покрытой гравием, спотыкалась, морщась от боли. Не дай бог состариться, подумал Палмер. Никому нет до стариков дела.
Он поджал губы, точь-в-точь как женщина, которая терзалась от боли. И ей не удалось сделать свои юные мечты явью. Никому не удается. И он тоже лелеял когда-то дерзкие мечты. В детстве он не отличался особым буйством фантазии или воображения. Его старший брат Хэнли, который не вернулся из тренировочного полета над Пэнсаколой в самом начале войны, любил покуролесить. Хэнли воображал себя великим покорителем воздушного пространства, мечтая, например, облететь земной шар, как Уайли Пост, или решал вести тайную войну против королей преступного мира, которые правили в Чикаго, а Палмеру было достаточно стать хотя бы врачом и спасать жизни тысячам благородных пациентов или государственным деятелем, осторожно ведущим корабль своих соотечественников через бурные волны политических интриг.
Сидя на бетонной скамейке, Палмер осознал, что его детские мечты были довольно скучны. Хэнли тоже говорил ему об этом и безжалостно его высмеивал. Заглянув в прошлое, Палмер понял теперь, как комично было желание маленького мальчика стать политическим деятелем. С таким же успехом он мог бы мечтать стать инженером канализационных систем или подсчитывать в страховой компании убытки.
Но он, конечно, так и не осуществил ничего из того, о чем мечтал. Он не стал изучать ни медицину, ни право. А вместо этого, получив лишь звание бакалавра гуманитарных наук, поступил, как ему велели. Дети банкиров обычно становятся банкирами. Слишком многое нужно было поставить на карту, чтобы позволить им свободно распорядиться своей судьбой. Они могли бы и не выбрать профессию банкира. Тогда отцу пришлось бы вручить свое преумноженное состояние чужаку. Нет, родная кровь дороже денег.
Палмер медленно поднялся на ноги, вдруг состарившись и ослабев, как та женщина, что с трудом выбиралась из пикапа.
Никому нет до тебя дела, повторил про себя Палмер. Вдруг наступает день, когда ты чувствуешь, что все кончено, что ты перевалил вершину, что не осталось времени на то, что ты когда-то запланировал, не осталось времени стать тем, кем ты хотел быть.
Он пошел назад. Он сильно замерз, до дрожи в подбородке, того и гляди начнет клацать зубами.
Он резко оборвал сам себя — разворчался не в меру. Прислонившись к нетесаной деревянной стене, он пытался убедить себя, что он все же стал тем, кем хотел быть. Разве можно сомневаться, например, что он чертовски преуспел; по крайней мере, в глазах окружающих? Во всей стране не было банка крупнее ЮБТК, он возглавлял его, и ему не шестьдесят или шестьдесят пять лет, а всего-то сорок шесть, черт побери!
Добиться чего-то стоящего вот в чем успех. Уйти из этого мира, как ни банальна эта фраза, внеся свой вклад в его совершенствование, вот в чем успех. Оставить после себя память, чтобы тебя вспоминали с удовольствием, или с удивлением, или с радостью, вот в чем успех.
Но суметь незаметно прожить жизнь, сохранив свою шкуру, дыша порами, рот — на замке, этакий образчик современного представителя какого-нибудь солидного учреждения, — это не успех. Это дешевка. И такой человек покидает мир, не оставив в нем никакого следа, о нем не скажут, мол, некто, по имени Палмер, прожил жизнь и навсегда останется в памяти людей.
Палмер принялся бесцельно бродить по лабиринту оранжерей. Он знал, что ищет не Эдис, не Джерри, не контору. И не славу. И не молодость.
Он сам не знал, чего он ищет. Но то, чего ему не хватало, казалось, сжимало сердце, превращая его в черный шишковатый нарост.
Он бродил из помещения в помещение. Позади него не раздавалось ни звука, а ему мерещились чьи-то шаги, которые следуют за ним, — нечто неживое и враждебное.
Через двадцать лет, думал Палмер, я, наверно, умру. Уж через двадцать пять — это точно. А пока я жив, в чем же смысл жизни?
Глава четвертая
Гарри Клэмен говорил себе, что заниматься бизнесом в Нью-Йорке дело хлопотное, не говоря уж о профсоюзах, политиканах и ганефах.[3] И, ко всему прочему, как бы ни складывались дела, с тебя непременно сдерут шкуру чиновники из министерства торговли.
Они все крепко спали, когда он уходил из дома. Жили в квартире из десяти комнат в том здании на Парк-авеню, которое его компания построила несколько лет назад, в самом начале семидесятых. Выехал пораньше, чтобы не застрять в пробке: в субботу утром на Лонг-Айленд ехало много народу, — но уже час спустя Гарри в его «тандерберде» с обеих сторон стиснули другие машины; они застряли на шоссе Лонг-Айленд между тридцать шестым и тридцать седьмым участками.
Гарри усмехнулся, взглянул на дорожный знак с надписью: «Скорость не более 55 миль». Потом взгляд его задержался на индивидуальных коттеджах, стоящих особняком друг от друга, в несколько рядов подряд, которые почти вплотную подступили к шоссе.
Люди, вырастающие в этих домах, подумал Гарри, умирают очень рано.
Он вздрогнул, сообразив, что ведь он сам построил эти дома лет десять назад. Он поморщился и перевел взгляд на три ряда застывших автомобилей, на крышах которых сияло яркое солнце.
Гарри включил радио и во второй раз услышал сообщение из полицейского вертолета о движении транспорта: «На скоростной трассе движение средней плотности, местами очень насыщенное, но пробок нет».