Страница 22 из 54
— Тебе здесь понравится, Джейн, — у них даже разливная мускатная шипучка есть!
И снова «взрослые» присоединились к искрометному, заговорщицкому веселью, которое всегда присутствует в смешанной компании, где есть зрелые люди и подростки.
Устроив своих эмотов в их ресторанчике, они вошли в «Бауэри» и сели за столик. Тревис заказал бутылку «Монтраше», после чего спросил Карин:
— Ты не против, если мы побудем без эмотов? Потому что я, вообще-то, предпочитаю всегда быть в обществе Брайона.
Когда она ответила: «Я тоже», — он был в восторге, а когда призналась ему, почему, пришел в изумление. Карин решилась-таки рассказать Тревису о том, что случилось дома у Эмиля, — еще перед тем, как не стала отменять встречу в «Ройялтоне». Какой смысл, рассуждала она, ходить на свидания, если ей не придется обдумывать — даже теоретически - перспективу остаться на ночь. А если у Тревиса будут с этим проблемы? Ну что ж, — как резонно заметила Джейн, — значит, это не твой вариант.
Тревис очень внимательно слушал ее жуткую историю, лишь изредка, в нужных местах бормоча «О, Господи». Когда она закончила, он просто заметил: «Карин, черт возьми, ты смелая женщина», — и тут же поразил ее куда больше, чем она его, сказав, что с ним случилось то же самое. И даже намного, намного хуже — женщина, пригласившая Тревиса переночевать у нее дома, прикоснуласьк нему по-настоящему, и достаточно интимно, прежде чем подоспел на помощь Брайон. Тревис изо всех сил старался не сгущать краски, но Карин почувствовала, какая тяжесть свалилась с его души, — ведь очевидно, что она первая, кому он об этом рассказывал.
Теперь становились понятными и его робость, и столь близкие отношения с эмотом. Также это помогло ей понять, отчего ее новый друг звал себя «дилетантом» — Тревис вскользь упомянул, что в то время, когда подвергся насилию, он был преуспевающим антикваром, а обидчица — одной из постоянных покупательниц. Карин прекрасно осознавала, что после случившегося ему пришлось оставить дело.
И хотя оба изрядно рисковали, решившись на подобные признания, тем самым между ними разверзлась бездна откровенности, которую никак нельзя было перейти по шаткому мостику одной лишь застольной беседы, — но ведь Тревис и Карин, в конце концов, были взрослыми людьми и быстро сменили тему. К тому времени, как они управились с первым блюдом, стало ясно, что свидание определенно удалось.
Никто так и не понял, кому первому пришла в голову мысль отправиться домой к Тревису на кофе и бренди; однако, когда Карин согласилась, у обоих не было сомнений, чем это закончится. Тревис сказал:
— На самом деле, я просто до смерти хочу курить, а дома у меня гаванские сигары, и раз уж мы так... В любом случае, — продолжал он, магическим образом набравшись смелости, — если Джейн или Брайон нам понадобятся, мы всегда можем отправить им сообщение. — Изящным жестом Тревис продемонстрировал спутнице крошечный пейджер для связи с эмотом, скрытый в выпуклой части его перстня с печаткой. В ответ Карин молча показала ему, где прятала свой, — по ее заказу его вмонтировали в то самое витое ожерелье. Оба понимали, насколько значимой была эта сцена.
Стояла дивная, почти по-летнему теплая ночь, и все четверо отправились из «Бауэри» пешком. «Взрослые» шли впереди, за ними, характерной неуклюжей, шаркающей походкой, брели эмоты. Оглянувшись на них, Карин заметила:
— Ты не находишь странным, Тревис: когда надо обнять «взрослого», приласкать его, или понести на руках, или поцеловать, — эмоты такие грациозные и ловкие, а когда они делают свои дела, — становятся совсем неуклюжими.
— На то они и эмоты, — решительно заявил Тревис.
У Карин имелось достаточно состоятельных знакомых, но среди них не было никого, кто владел бы целым особняком из бурого песчаника, да к тому же в районе Грамерси-парка. Снаружи дом был очень красив; изящные балконные перила кованого железа увивала глициния — сейчас она только-только зацветала, а с приходом лета ее пышный цвет и вовсе скроет их из виду. Внутреннее убранство дома сочетало в себе роскошь и аскетизм. Тревис не стал захламлять комнаты антикварными диковинами — в каждой стояло лишь несколько со вкусом подобранных вещей. Он повел Карин по всему дому.
— Надо же, не думала, какой огромный... Ого! Ничего себе! Это то, что я думаю?
— Хепплуайт [7], да, а это кресло работы мастерской Фрэнка Ллойда Уайта — сделано в Чикаго в тысяча девятьсот седьмом.
Он показал гостье большую спальню и смежную с ней спальню для эмота.
— Неплохо устроено. — Карин уже настолько расслабилась, что не боялась говорить банальности.
Тревис мягко улыбнулся:
— Это еще не все.
Они поднялись по крутой и высокой как «американские горки» лестнице на один этаж, где располагались еще две смежные комнаты - одна для «взрослого», вторая — для его спутника, а этажом выше — еще две.
— Это то, чего я хотел после... ну... в общем, я решил, что лучше, если ночами Брайон будет всегда рядом — чтобы приободрить меня, когда понадобится, обнять, да мало ли что. Знаю, большинство отправляет своих эмотов ночевать в спальню под крышей, но... понимаешь....
— Понимаю, — сказала Карин, и это было правдой.
Они выпили марочного бренди, сделанного в год обвала на Уолл-стрит. Тревис закурил вожделенную «Параграс перфекто». На антикварном патефоне «Виктрола» поскрипывала антикварная же пластинка - Шаляпин, «Песня бурлака». Они сидели лицом друг к другу в подходящих по стилю креслах эпохи арт-деко с полукруглыми спинками, инкрустированными черепаховым панцирем. В глубине комнаты, скрытые полутьмой, на огромной тахте развалились их эмоты, прихлебывая сладкий лимонад и робко, как подростки, поглядывая друг на друга.
Карин захотелось, чтобы этот вечер длился вечно. Она уже выпила три порции бренди, и это после двух бутылок вина на двоих и порции мартини с водкой в баре «Ройялтона». Однако пьяной она себя не чувствовала - скорее наоборот. Точно, переборов единым махом страх перед свиданиями, она стала свободной, открытой для иной близости. Карин решила: раз можно в любой момент позвать Джейн, ничего не случится, если она позволит себе такое интимное, по сути, дело, как ночевка в доме приятеля.
— Ты, вижу, устала, — заметил Тревис, когда Шаляпин на скрипучей пластинке несколько раз подряд пропел о волжских просторах, и Ма Рейни по меньшей мере трижды провыла «Титаник мэн блюз». — Если хочешь, Брайон отведет вас с Джейн наверх и покажет, где вы будете спать.
Карин вся подобралась. К ней тут же подошла хмурая Джейн — попросту не могла иначе. На ее стройном — для такого роста и комплекции — запястье висели их сумочки.
— Думаю, не стоит. Как-нибудь сами найдем. — Карин встала и спокойно посмотрела на Тревиса сверху вниз, впервые заметив, что глаза у него голубого, точь-в-точь как небо, цвета. — Тревис... — Она говорила искренне, и голос ее словно стал глубже. — Я хочу поблагодарить тебя за все — за угощение, за напитки, за то, что пригласил в свой прекрасный дом... Это так... клево.
Когда она умолкла, все засмеялись — словечко тоже было из подросткового жаргона, как и «свидание».
С тех пор, как Карин и Джейн покинули комнату, прошло уже много времени, а Тревис все еще сидел, прихлебывая бренди и покуривая сигару.
Наконец, прочистив горло, он позвал Брайона и, когда огромный, с внушительной внешностью кельта эмот появился сзади, протянул к нему руки и сказал слово, которым непременно заканчивал свой день: «Неси!»
Брайон бережно поднял Тревиса — обняв одной огромной ручищей под спину, а другой нежно обхватив ноги, точно нес гигантского младенца, - аккуратно вышел из комнаты и, поднявшись по угловой лестнице, направился в большую спальню. Поставив Тревиса на ноги возле кровати эпохи Наполеона Третьего, Брайон принялся ловко и заботливо раздевать его, — под старомодным костюмом обнаружилось сначала нижнее белье от Кельвина Кляйна, а потом уже и крепкое, сильное тело здорового мужчины тридцати пяти лет.
7
Хепплуайт — возникший в XVIII веке стиль мебели, красного дерева; славится своим изяществом и тонкостью отделки (назван по имени столяра-краснодеревщика Дж. Хепплуайта (George Hepplewhite)).