В чреве кита

21

Но это была не полиция.

— Вот этот человек, — услышал я за спиной.

Я обернулся: обвиняющим жестом портье указывал пальцем на Марсело, который смог приподняться и, придерживая рукой шею или ключицу, смотрел на него с болью, раскаянием и смирением. Из-за дверцы лифта высовывалась какая-то женщина. Она взглянула на Марсело, а затем, с раскрытым от удивления ртом и досадой во взоре, посмотрела на меня, будто не узнавая. Я уверен, что сюрприз, свалившийся на меня в этот миг (третий и последний за ту ночь, причем самый неожиданный) вряд ли поразил бы меня сильнее, если бы вместо женщины из лифта показалось привидение. Я вскочил и бросился к ней с криком:

— Клаудия!

Мне не удалось ее обнять, поскольку ее взгляд моментально меня отрезвил: досада в ее глазах вдруг обернулась холодной яростью, от которой затрепетали крылья носа и затвердели губы.

— Боюсь, здесь какая-то ошибка, молодой человек…

Я услышал, как Игнасио извиняется за моей спиной.

— …В любом случае будет неплохо, если вы полежите спокойненько, пока все не выяснится.

— Твою мать, — непонятно к кому обращаясь, пробормотал Марсело.

— А кто эти двое? — спросил портье.

Прежде чем кто-нибудь успел ответить, Клаудия закричала:

— Педро!

Она оттолкнула меня и бросилась к мужчине, которому Игнасио продолжал угрожать битой.

— С тобой все в порядке? Что произошло?

— Мне-то откуда знать! — сознался мужчина, злобно поглядывая на Игнасио, а тот, в свою очередь, смотрел на него с суровостью, уже едва заметно окрашенной пониманием той нелепой и забавной ситуации, куда он угодил. — Спроси у этих.

Игнасио обернулся ко мне и, подняв козырек кепки, спросил:

— Слушай, Томас, ведь это та самая девушка, правда?

— Заткнитесь, вы! — приказала Клаудия. — И немедленно уберите свою палку.

Она повернулась лицом ко мне: ее зрачки походили на синие булавочные головки и пылали гневом:

— Томас, можно узнать, что тут происходит? Что ты здесь делаешь с этой парочкой уголовников?

— Послушайте, сеньорита, а нельзя ли повежливее? — уточнил Игнасио. — Лично у меня была вполне достойная причина явиться сюда.

— Замолчи уже, Игнасио, — произнес Марсело. — Ты еще больше все испортишь. И так уже хуже некуда.

Я был без ума от счастья, что Клаудия жива, но меня смущала ситуация, которую я до конца не мог понять. Я не знал, что ответить на вопрос Клаудии.

— Клаудия, ты себе не представляешь… — промямлил я. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть…

— А ты-то их откуда знаешь? — спросил усатый тип.

— Я тебе потом расскажу, Педро.

«Педро?» — подумал я. И в этот момент меня осенила интуитивная догадка, нет, почти уверенность, что этот усатый тип был не только тем человеком, которого я видел пару дней назад во время обеда в ресторане «Касабланка», но совершенно невероятным образом он являлся и тем мужчиной в теннисном костюме, который был заснят на фоне буколического неба и деревьев вместе с Клаудией и ее сыном на фотографии, стоявшей в ее гостиной. «Не может быть», — вновь подумал я. Я собирался что-нибудь сказать, но вокруг меня звучал адский шум невнятных вопросов, ругательств и объяснений.

— Вам должно быть стыдно, — говорил портье. — В вашем-то возрасте!

— Вы тоже заткнитесь, ко всем чертям! — орал Марсело, уже оправившись от удара. — Томас, совершенно ясно, что кто-то здесь неправ. И опасаюсь, что это мы. Так что почему бы тебе не объяснить нам, какого дьявола здесь творится?

— Уже давно пора, чтобы кто-нибудь сказал что-то членораздельное! — произнес усатый тип, подозрительно посматривая на Игнасио, наконец выпустившего его на волю.

Указывая битой на портье, Игнасио толкнул локтем Марсело и, не теряя бдительности, спросил:

— А это что еще за фрукт?

— Послушай, Томас, — сказала Клаудия, прилагая видимые усилия, чтобы овладеть собой. — Не знаю, зачем ты сюда явился. Ни ты, ни вся эта толпа. И честно тебе скажу: мне даже и не интересно это знать. Но ясно одно: если вы сейчас же отсюда не уберетесь, я вызываю полицию.

— Ха-ха-ха! — с издевкой произнес усатый тип. — Будто бы я сам не вызвал, если бы у тебя работал телефон!

— Не волнуйтесь, сеньор Уседа, — услужливо предложил портье, открывая дверцу лифта. — Я сейчас сам вызову.

— Еще один шаг, и я за себя не ручаюсь, — предостерег его Игнасио, вновь потрясая битой. — Пока я не скажу, никто с места не двинется!

Портье закрыл лифт.

— Спокойно, Игнасио! — произнес Марсело, кладя руку ему на плечо. — Не переживай так.

— Ты не представляешь… Ты не представляешь себе, как я рад тебя видеть, Клаудия! — опять повторил я, весь во власти страха и нервного возбуждения, безуспешно пытаясь собраться. — Я подумал, что ты умерла.

— Умерла? — переспросила Клаудия.

— Я-то знал, что она не умерла, — встрял Игнасио.

— Да, умерла. Я тысячу раз звонил тебе домой, но не застал. И ты не звонила. Я не знал, где ты, не понимал, где ты можешь находиться. Портье заверил меня, что ты не вышла на работу и не можешь быть в Калейе. Что я должен был подумать? Единственное, что мне пришло в голову, что этот козел, твой муж, узнал все про нас и в гневе убил тебя. Это ведь логично, правда? Ты же сама говорила, что он тебе угрожал и ты его боишься… Поэтому мы и пришли.

— Поверить не могу! — высказался усатый тип, когда я собрался к списку оправдательных документов прибавить статейку из газеты. — Сначала врываются в мой дом, дубасят меня, а потом меня же и оскорбляют!

— Насчет дубасить, хочу напомнить, что не мы первые начали, — вступился Марсело.

Игнасио поддакнул:

— Это точно.

— Ах, так это тот придурок, который оставил сообщение на автоответчике? — требовательно спросил тип, приободренный новым оборотом событий. — Да уж, надо, видимо, впасть в полное отчаяние, чтобы связаться с таким уродом.

— Педро, прошу тебя. Хватит.

— А это, выходит… — начал я, указывая на усатого типа.

Клаудия закончила фразу с ненавистью в голосе.

— Кто же еще? Конечно, мой муж! — и резко добавила: — Довольно, Томас. Не хочу больше слышать ни единого слова. Последний раз повторяю: или ты сейчас же уходишь вместе со своими друзьями, или я звоню в полицию.

Я собирался что-то сказать, но Марсело взял меня под руку.

— Девушка права, — произнес он. — Кончен бал. Пойдемте отсюда.

Где-то я читал, что есть два типа людей: те, кто умеет сохранить достоинство в любой ситуации, и те, кто не умеет этого делать. Я всегда, с некоторой дозой тщеславия или наивности, питал иллюзию, что отношусь к первому типу; в ту ночь я понял, что, вне всяких сомнений, отношусь ко второму. То ли из-за температуры, мешавшей мне ясно мыслить, то ли из-за накопившегося напряжения, то ли оттого, что я был не в силах осмыслить жестокий контраст между глубочайшей радостью, что Клаудия жива, и глубочайшей грустью, что я ее потерял, я окончательно утратил самообладание: в течение нескольких минут я просил, умолял, заклинал, унижался; однако, вместо того, чтобы получить хотя бы объяснение, как мне казалось, заслуженное, я услышал лишь как Клаудия, принявшая непререкаемое ледяное решение, приказывает мне убираться прочь. Я смутно помню, что Игнасио и Марсело почти волоком впихнули меня в лифт, может, с помощью портье, поехавшего вниз с нами. Пока мы спускались, Марсело и портье продолжали спор, и портье довольно невежливо выпроводил нас из здания.

— Вы должны благодарить бога, что сеньора Уседа так добра, — сказал он. — Я бы лично тут же вызвал полицию и предъявил бы обвинение.

— Иди к черту, говнюк! — в свою очередь попрощался Марсело.

— Ну и история, дружище! — в эйфории комментировал события Игнасио, пока мы шли вверх по улице и искали свою машину в молочном свете фонарей. — Я вам тысячу раз говорил, что девушка не могла погибнуть. Как это погибнуть? Знаешь, Марсело, больше тебе не удастся втянуть меня во что-нибудь подобное… Всякий раз, когда я вспоминаю, во что ты втравил меня с беднягой Робертом в Севилье… В любом случае, в сегодняшней эпопее есть одна непонятная деталь: если девушка — тот самый труп, а усатый — ее муж, то кто этот урод, который пришел вместе с ней?