Страница 10 из 95
Саймон, высокий, жилистый мужчина лет тридцати, с носом, сильно разъеденным оспой, вновь подозрительно посмотрел на своего дружка, опасаясь, что тот его перехитрил.
— Так что это за барахло? Между прочим, я сильнее врезал торговцу, чем ты. Может, мне тоже причитается доля?
Чтобы ублажить его, Герваз, мужчина уже немолодой, коренастый, развернул один из свертков и показал сморщенный кусочек кожи в стеклянном флаконе.
— Талисман на счастье, чтобы всучить его какой-нибудь легковерной вдове. Небось, говорил, что это кожа со лба святого Петра! Если повезет, двухпенсовик заработаю.
Саймон все еще смотрел на Герваза с подозрением, но остальные полностью утратили интерес к бестолковой коллекции, затоптали еще тлеющие угли костра и разошлись. Герваз вскинул на плечо полупустой мешок и углубился в лес, держа путь к дороге на Эксетер.
Он шел и возносил хвалу за то, что имел образование лучше, чем у всех этих болванов, к которым забросила его жестокая судьба. Он собирался прекратить жизнь изгоя как можно быстрее. Вероятно, это и есть та возможность, которой он больше года дожидался. Герваз знал, что многие изгои умудрялись спустя какое-то время по-тихому вернуться к нормальной жизни, обычно в местах, далеких от тех, где их знали. Один даже стал шерифом. Правда, через несколько лет его нашли.
Чтобы прекратить это жалкое существование, обязательно требовались деньги, чтобы поддержать его на плаву, пока он не обеспечит себе новую жизнь. Еще два года назад он был приходским священником в деревушке недалеко от Йовиля, где родился. Герваз никогда не был хорошим священником. Его отдали в хор мальчиков в соборе Эксетера, когда умер отец, башмачник, и мать оказалась не в состоянии прокормить пятерых детей. В восемнадцать лет он стал «вторым», помощником священника в доме одного из каноников собора. Должным образом, в положенный возраст — двадцать четыре года — его посвятили в духовный сан, и он стал прислуживать канонику как один из викариев и ежедневно посещать бесконечные службы, пока хозяин оставался дома и отдыхал. Неудовлетворенный и раздраженный, он в конце концов получил приход рядом со своим родным городом; приход, конечно, был бедным, зато Герваз стал сам себе господин. Тяга к вину, редкие посещения борделя в Эксетере — кто будет доволен таким жалким жалованьем? Однажды, чтобы выплатить долг, ему пришлось продать потир и блюдо из собственной церкви, заявив, что их украли. Вскоре все обнаружилось, и епископский консисторский суд выгнал его и из прихода, и из священников. Только из-за неподсудности духовенства светскому суду Гервазу удалось избежать суда графства, где его, несомненно, повесили бы, так как кража предметов стоимостью больше шиллинга считалась уголовным преступлением и неизбежно вела к смертному приговору.
Герваз, выкинутый из жизни, занялся мелким воровством, чтобы выжить. Воруя в деревнях, он был вынужден убегать от погони, и вскоре единственным местом, где он мог жить, оказался лес.
Весь прошлый год ему пришлось провести с этой шайкой грубиянов. Он старался не проболтаться, что был когда-то священником; тонзура заросла еще до того, как он стал изгоем; он никогда не говорил, что умеет читать и писать — наследие тех времен, когда он, будучи мальчиком из хора, посещал кафедральную школу. Герваз и сам не понимал, почему так тщательно скрывает свое прошлое — разве только хотел избежать насмешек и завистливых языков, но теперь он радовался этому, потому что они так и не поняли, что он опознал как минимум один предмет из мешка Бландуса.
Обычно члены шайки днем расходились по своим подлым делишкам, но они заранее договаривались о вечерних встречах в лесу. На этот раз бывший священник надеялся, что больше никогда их не увидит, если план, зародившийся у него в голове, окажется успешным.
Ранним вечером Герваз отдыхал в кустарнике на опушке леса, всего в нескольких сотнях шагов от дороги на Эксетер. Следующая часть замысла требовала темноты, поэтому он дремал, укрывшись рваным одеялом, которое обычно накидывал на плечи, и старался не дрожать от осеннего холода.
Он понятия не имел, что по грязной дороге проезжает некто, имеющий с ним много общего — еще один священник, лишенный духовного сана Томас де Пейн трусил по дороге на своем пони, сидя в седле по-женски, боком. Он ехал вслед за командой коронера и управляющим из Клист Сент-Мэри, которые направлялись к трупу, жертве Герваза. Милей дальше они заметили небольшую группку людей, стоявших на обочине дороги, под балдахином из красных и оранжевых листьев.
— Это мои люди, они охраняют труп, — объявил управляющий. Все спешились, подошли к стражам и увидели неподвижную фигуру, лежавшую лицом вниз в траве. Гвин и коронер присели рядом на корточки. Де Вольф проверил, насколько закоченели руки и ноги.
— Мертв уже несколько часов, — буркнул он, провел пальцами по затылку трупа и нащупал запекшуюся на волосах кровь и шишку чуть не на половину черепа.
— Не приходится сомневаться в причине смерти, — с угрюмым удовлетворением произнес Гвин, тоже положив руку на голову трупа. — Его здорово били по голове. Иди, пощупай, Томас! — Здоровенный корнуоллец не мог удержаться и не поддразнить клерка, очень уж Томас был брезглив к таким вещам.
Джон де Вольф посмотрел на тело, разглядывая саржевые штаны, темные, но хорошего качества, кожаную куртку и прочную пару башмаков.
— Это не йомен и не странник, — пробормотал он. — Он не похож ни на паломника, ни на богатого купца.
— Мне кажется, это скорее всего коробейник, — сказал управляющий. — Хотя мешка с ним нет.
Гвин перевернул тело на спину.
— На поясе у него висит сумка, — проворчал он, открыв суму, притороченную к поясу мертвеца. — Пусто! Что бы в ней ни было, это добро сейчас там же, где и мешок.
Джон, хотя и доверял своему служащему, все же посмотрел сам и нахмурился. На пальце, которым он поковырялся в суме, остались блестящие пятнышки.
— Странно! Похоже на золотую фольгу.
— Может, он был золотых дел мастером? — предположил Гвин. — Хотя они редко путешествуют в одиночку, учитывая ценность товара.
Один из сельчан, которые до сих пор стояли молча, отважился заговорить.
— В этих лесах полно проклятых разбойников. И все они чертовски злые, все время нас обкрадывают. На прошлой неделе у меня пропали три курицы — и виновата вовсе не лиса.
— Но они обычно не убивают, — вставил управляющий.
— Этому парню не повезло, — сказал коронер. — Должно быть, они ударили его сильнее, чем собирались.
Несмотря на то, что труп лежал лицом кверху, его никто не узнал. Лицо изменило цвет — пятна смерти проникли глубоко в кожу, только нос и подбородок остались бледными, потому что были прижаты к земле.
— Чужак, вот это кто! — заметил другой зевака. — Он не из наших мест.
Гвин и управляющий стянули с трупа куртку, рубашку и штаны и стали исследовать тело.
— Есть следы на груди и пояснице и большие свежие синяки, — отметил служащий коронера, показывая на розово-красные пятна на теле жертвы. Он нащупал пару сломанных ребер, затрещавших под его сильными пальцами.
— Не иначе, как его пинали ногами, — проворчал де Вольф, ставший знатоком самых разных ран после двух десятков лет сражений в Ирландии, Франции и Святой Земле. Он посмотрел на управляющего. — Ты говорил, когда его нашли, он еще был жив?
Ответил один из сельчан, старик с седыми жесткими волосами:
— Совсем недолго, коронер! Это я его нашел, и он протянул еще с полчаса, да и помер, упокой, Господи, его душу.
— И ничего не сказал о тех, кто на него напал?
Старик мотнул головой.
— Да он бы все равно не узнал этих чертовых лесных воров, потому как чужак. Он с последними вздохами сказал «Гластонбери» — и еще что-то о проклятье.
Де Вольф уставился на старика.
— Что за проклятье? Он что, проклинал тех, кто на него напал?
— Нет, он назвал имя… да как его там? — Сельчанин поскреб седую щетину на лице, словно пытаясь оживить память. — Ну, такое странное имя, вот я его и запомнил… а, Барзак, вот как!