Страница 92 из 139
Однако Анна лечила, как указал местечковый врач. Поила, кормила с ложечки, регулярно давала предписанное лекарство. Только Павлу легче от этого не становилось. Он лежал на койке, с головой укрывшись от железного грохота поезда, и не хотел разговаривать. Молчал или отвечал односложно — «Да» и «Нет». И решительно отказывался гулять.
А потом ему стало значительно лучше. То ли доктор хорошо знал свое ремесло, то ли молодое тело хотело жить вопреки всем хворям, а только он начал разговаривать и даже робко улыбаться. А, главное, вставать, и его уже не нужно было волочить на руках в уборную.
Товарищ Анна была счастлива. Еще бы, ведь ее личный адъютант снова ей улыбался.
Только однажды из вояжа в уборную вернулся странным, бледным и никак не мог залезть на полку. Хотел и — не мог.
— Что с тобой? — испуганно спросила Анна.
— Голова закружилась. Гулять надо, гулять.
— Вот займем следующую станцию, и Кузьма погуляет с тобой.
— А потом куда поедем?
— На Просечную.
— Нет, я лучше здесь погуляю.
Надел чекистскую кожанку, фуражку. Сказал:
— Через час — полтора от силы.
Поцеловал Анну, вышел. А Анна велела Кузьме глаз с него не спускать. Ни на миг.
— Будет сделано, товарищ Анна.
Кузьма был предан, старателен, но шея у него отсутствовала, и голова начиналась прямо из налитых силой плеч. А коли не было шеи, то и уйти от него не представляло никакого труда, поскольку нечем было вертеть головой. Кроме того, он очень любил азартные игры, и как только застрял возле играющих в очко, Павел тут же неторопливо подался назад, вылез из толпы, постоял, озираясь, и бросился к еще не разгромленному телеграфу.
— Депешу, срочно, — сказал он телеграфисту.
— Только по распоряжению…
Вересковский сунул ему через окошко браунинг, подаренный товарищем Анной еще прежнему адъютанту. Он рисковал, очень рисковал, поскольку знал о кнопке тревоги под ногою телеграфиста. Но выхода не было, да и телеграфист выглядел трусоватым.
— Куда телеграмму?.. — голос у него дрогнул.
— Диктую. «Станция Просечная, срочно. К вам идет бандитский бронепоезд „Смерть империализму!“. Взорвите выходную стрелку, а по проходе — входную. Мобилизуйте воинские части и рабочие дружины. Огонь открывать сразу при выгрузке бандитов. Подтянуть взрывников и взорвать штабной вагон, там — командование. Подтвердите прием. Уполномоченный Берестов».
Телеграфист застучал ключом. Павел не уходил, а ждал ответа, непроизвольно втянув голову в плечи. Наконец, в ответ застучал телеграфный аппарат.
«Меры примем. Благодарим товарища уполномоченного».
Вересковский зачем-то поднял воротник кожаной чекистской куртки, и вышел. Где-то неподалеку шуровали морячки с бронепоезда, он обошел их задами, стараясь держаться подальше от центра, вышел к какому-то парку, прошел по его единственной аллее. Она кончалась задумчивой скамейкой над обрывом. Павлик, не раздумывая, прыгнул в обрыв, спустился по нему к ручью, миновал ее и, поднявшись на противоположный берег, скрылся в густом березняке.
А неповоротливый Кузьма ошалело бегал по городишку, расспрашивая
встречных о пареньке в чекистской куртке и чекистской же фуражке, но все только испуганно шарахались в сторону. Он метался весь день, рискнув появиться перед товарищем Анной лишь в сумерки. И она молча воззрилась на него.
— Сбежал?
Голос был глухим, безжизненным. Кузьма не раз слышал эту безжизненность и весь покрылся потом, ожидая выстрела в голову. Выстрела навскидку, потому что его командир стрелял без промаха.
— Так точно. И сам не пойму, вроде рядом был, и вдруг — нету его. Нигде нету
Анна отвернулась к окну, замерла. Кузьма тоже молчал, но ему вдруг показалось, что плечи Анны странно вздрогнули, словно она изо всех сил сдерживала собственные рыдания.
— Может, заблудился где, — тихо сказал он. — Завтра людей возьму, городишко вверх дном перевернем…
— Сумку! — вдруг резко выкрикнула она. — Да не эту, синюю!
Покопалась в ней, тщательно просматривая бумаги. Отбросила сумку, бумаги разлетелись по купе.
— Так и есть. Мандат пропал.
— Какой мандат?
— Чекиста, которого ты в расход пустил. То-то ему тогда фуражечка чекистская понравилась…
Замолчала, опять в окно уставилась. Кузьма, изо всех сил сдерживая дыхание, собрал бумажки, положил на стол.
— Проверь, все ли вернулись. Если все, прикажи немедленно следовать дальше.
— Куда? — растерянно спросил Кузьма.
— Прямо! — резко сказала она. — На Просечную.
— Есть на Просечную.
Он уже развернулся в узком проходе купе, когда она сказала словно про себя, не оборачиваясь:
— Нового адъютанта мне подбери. Помоложе. Ты мой вкус неплохо знаешь. Ступай.
— Ага, — сказал Кузьма и вышел, тихо, без стука притворив тяжелую бронированную дверь.
17.
Великое русотрясение, как говорила Татьяна, уже началось. Девятые валы накатывались на города и селища, на пашни и луга, на людей и скотов, беспощадно смывая их с лика Земли в бездонную пучину братоубийственной бойни. И большинство не понимало, за что оно гибнет, за что гибнут их родные и близкие, за что убивает сам, за что Святой Руси этот гнев Божий. Мольбы и проклятия, слезы и кровь черным туманом застилали горизонты, и вкус их был горше полыни. Никогда доселе, ни разу единого не переживала Россия за всю тысячелетнюю историю свою хотя бы чего-либо похожего на происходящее. Брат восстал на брата, сестра предавала сестру, и жена отрекалась от мужа.
Радуга вскинутых над Россией знамен не предвещала никакого очистительного дождя. Красное мешалось с белым, царское оранжевое — с русским трехцветным, черное анархистское — с зеленым повстанческим, и никто толком не знал, за что именно он проливает свою и чужую кровь. Все сражались за свою правду, и никто не поднял праведного меча за общую истину.
— Россия сошла с ума, — резюмировал генерал Вересковский. — Война в сумасшедшем доме то ли за лучшего врача, то ли за лучшего повара, то ли против смирительных рубашек, то ли против горьких лекарств. Я не в состоянии припомнить ни одной войны подобного рода, хотя неплохо знаю историю. Если взять интеграл сегодняшнего времени, то получим бессмысленный бунт, если попытаться дифференцировать — бунтарская бессмысленность.
На багровом фоне этой бессмысленности махровым цветом расцвели казни, которых не знало Средневековье в самые сумрачные свои времена. Выстрел в затылок и повешение, сожжение живыми в избах и паровозных топках, плети — до смерти, и железные прутья — тоже до смерти. Утопление — так целыми ротами, отравление газами — так половину Тамбовской губернии. Расстрел — так каждого пятого, третьего, второго или десятого — как начальнику вздумается. Зарывали живыми в землю, и сутками кричала и шевелилась та земля. Сбрасывали в пропасть и со старых крепостных стен, перерезали сухожилия под коленями и оставляли умирать мучительно медленной смертью, перебивали прикладом хребет, и человек долго и беспомощно корчился на земле, подобно полураздавленному червю. Да разве перечислишь все виды фантазии русского человека, когда вопрос касается казни соседа по хате?..
Есть великое множество определений гражданских войн. Войны за освобождение рабов, крестьянства, пролетариата, буржуазии. Классическое — гражданская война есть вооруженная борьба двух культур в едином государстве. Какое из них подходит к гражданской войне в России — решать историкам. Разве в ней крестьянская культура сражалась с культурой буржуазно-городской?.. Увы. И крестьяне у нас воевали между собою, и офицерство вместе с буржуазией — тоже между собою. По той простой причине, что все в России воевали только за власть, может быть, кроме Батьки Махно. За безграничную власть над всей огромной территорией и над душами, населяющими ее, поскольку все твердо знали, что власть в тысячелетней Руси — власть всегда единовластная. Не ограниченная ни парламентом, ни законами, ни юриспруденцией, ни общественным мнением, ни самими тысячелетними традициями народа. Ее обманом захватили большевики, не имевшие даже крестьянской программы в крестьянской стране.