Наступление бури

Я выбрала из имевшихся диск группы «Модест маус». Не скажу, чтобы этот фургон представлял собой идеальную Быструю Тачку в духе Джоанн Болдуин, но по крайней мере колеса у него имелись, и он мог доставить меня домой. А домой мне, честно скажу, хотелось отчаянно. Может быть, Дэвид стал ифритом, может быть, моя сестрица временами казалась чокнутой и чертовски раздражала, но по крайней мере это был дом.

«Скоро ничего этого не останется, – шептало что‑то внутри меня. – Все, что тебя окружает, сгинет. Город, люди, сама жизнь. Уйдет Джонатан и все остальное за ним следом. Ты к этому готова? Ты готова стоять в сторонке и ждать, когда это случится?»

Джонатан предложил умереть за Дэвида. Я отдавала себе отчет, что в какой‑то мере во мне говорила упрямая ревность. Это, что уж тут говорить, не делало мне чести, однако от решения проблемы меня удерживало и нечто большее.

Если я отпущу Дэвида, а Дэвид нападет на Джонатана (что, если верить Рэйчел, случится почти неизбежно), то он будет потерян для меня трижды. Во‑первых, как ифрит. Во‑вторых, как убийца своего друга и брата. Ну и наконец, как некто, сменивший Джонатана, – представлялось весьма сомнительным, чтобы на этой вершине нашлось местечко и для меня.

«Ага, стало быть, все дело в тебе, так?»

Ничего не так, хотя, кто же спорит, я тут тоже являлась заинтересованной стороной. И отмахнуться от этого было невозможно.

Джонатан забрал из моего чрева зародыш джинна, мое дитя. Поначалу мне казалось, будто то была выходка жестокого ублюдка, но в ретроспективе я начала задумываться над тем, не пытался ли он таким образом сохранить что‑то от Дэвида. Возможно, даже что‑то от меня. Он ведь знал, что если я не соглашусь отказаться от Дэвидовой бутылки, то умру и Дэвид для него будет потерян.

«Пожалуйста, пусть она будет с ним. Как‑нибудь существует. Только не…»

Только не погибнет.

В кабине мини‑фургона, вдали от чужих глаз, меня вдруг накрыло. Все страхи, весь гнев, вся боль прорвались в виде внезапных, судорожных рыданий, битья кулаками по рулю, нечленораздельных, яростных восклицаний. Это было неправильно, этого не должно было со мною случиться. Не для того я зашла так далеко, чтобы увидеть, как рушится вокруг мир. Или дать Дэвиду ускользнуть во тьму.

Или лишиться ребенка, которого я практически не знала.

«Должен быть выход», – сказала я себе, надавив руками на глаза, так что вспыхнули белые искры. Щеки были холодными и скользкими от слез.

«Должен, черт побери, быть выход».

Над головой полыхнула молния, вольная, дикая, никем не контролируемая: она угодила в один из городских трансформаторов, что породило фонтан ослепительных сверкающих искр и отключило от света несколько кварталов. А со стороны океана на город наплывали клубящиеся тучи, несшие с собой запах дождя и угрозу чего‑то гораздо худшего.

Мне нужно поскорее попасть домой.

По лестнице к своей квартире я поднималась вконец изможденная, вымазанная сажей, провонявшая дымом и подавленная. Теперь, благодаря вновь позаимствованной силе, я могла ощущать невероятное бурление эфира, отражавшееся в свирепой ярости неба над головой. Ливень был наименьшим из того, что следовало ожидать, и я мимоходом подумала, что собирается делать со всем этим Дивный Марвин. Наверное, вылезет с подправленным прогнозом и потребует от Эллы, чтобы уж он‑то наверняка сбылся: другое дело, что на нынешней стадии Элла уже ничего изменить не сможет. Хаос принял такие масштабы, что одному Хранителю нечего было и пытаться с ним справиться.

Поскольку Джон Фостер погиб, а профессиональная честность Эллы находилась под большим сомнением, этот район Флориды оказался практически без защиты. То же самое, видимо, относилось и к примыкающим зонам выше и ниже по Восточному побережью. Организация Хранителей разваливалась; те, кто еще работал, действовали несогласованно, а джиннам, тем и вовсе не было дела до последствий. А как быть обычным людям, которых полагалось защищать Хранителям? Их некому было даже предупредить о надвигающейся угрозе. Хорошо еще, что я могу позаботиться о Саре. Пусть это немного, но хоть что‑то.

Я порылась в сумочке, достала ключ, отворила дверь – и вошла в чужую квартиру.

На какой‑то краткий, сюрреалистический миг мне действительно показалось, будто я попала не туда, даже вспомнилась городская легенда о том, что в доходном доме ключи могут подходить ко всем квартирам… но потом на глаза все‑таки попались кое‑какие знакомые детали. Например, вмятина на стенке возле телевизора – сейчас там стояла плазма с плоским экраном размером с занавес небольшого театра. Фотографии на кофейном столике – мама, Сара, старые снимки дедушки с бабушкой – хоть и красовались теперь в новехоньких серебряных рамках, но, по крайней мере, были знакомы. Как и один из половичков: на нем даже сохранилось пятнышко от кофе, пролитого мною как‑то утром, спросонья.

Но если отрешиться от этих памятных вех, место было совершенно новым.

Пока я стояла, остолбенев, с округлившимися глазами, из‑за угла с хлопотливым видом, вытирая руки полотенцем, вырулила Сара.

–Наконец‑то ты явилась! – воскликнула она, заключив меня в объятия, но немедленно отстранилась.

–Фу, что за кошмарный запах! Ты где была?

–На пожаре, – рассеянно ответила я. – А что за чертовщина…

В типичной для Сары манере она, не дождавшись конца фразы, отскочила на середину гостиной и, совершив там пируэт, вполне годившийся для шоу Мэри Тайлер Мур, воскликнула:

–Тебе это нравится? Нет, сейчас же скажи мне, что тебе это нравится.

Я таращилась на нее, пытаясь сообразить, о чем она вообще ведет речь. На фоне происходящего все это казалось полнейшей бессмыслицей.

–Хм…

Сара просияла.

–Должна же я была что‑то сделать, чтобы облегчить свалившееся на тебя в моем лице бремя. Нет, честно, эти несколько дней ты была прямо как святая, а я ничего не делала, только знай лентяйничала и развлекалась.

Она выглядела такой яркой, сияющей, такой оживленной.

–Кретьен наконец выписал чек на алименты, он поступил сегодня утром. Разумеется, эти банковские тупицы отказались его обналичивать до какой‑то там дурацкой проверки, но Имон выделил мне наличные. Поэтому я решила устроить тебе маленькое преображение.

Преображение! Я заморгала. Нет, не то чтобы я не любила побаловать себя, сменив облик, но в преддверии надвигающегося Апокалипсиса это казалось не самым удачным временем…

Тьфу, только сейчас до меня дошло, что она толковала об обстановке.

–Разве это не замечательно, а? Ты только взгляни – и диван новый, и стулья, и, само собой, телевизор… Имон помог выбрать, он в этом разбирается, и…

Она схватила меня за руку и потащила к спальне.

–Вот, – торжествующе заявила Сара, распахнув дверь, – я избавилась от этого кошмара в стиле «французская провинция» и подобрала новую, это клен… Знаешь, я ведь часто смотрела эти передачи по «Би‑би‑си Америка» об обустройстве жилья, у них всегда такие замечательные идеи, ведь правда? Это всегда так интересно… Ты только посмотри, как эти буро‑малиновые подушки перекликаются со вспениванием на стене….

Она тарахтела без умолку, для меня же из всей этой бессмыслицы ясно стало одно: Сара разжилась деньгами и тут же пустилась их тратить. Ее спальня теперь походила на демонстрационную комнату в мебельном магазине, со сверкающими, отполированными до блеска деревянными деталями и кружевным покрывалом, накинутым поверх чего‑то шелкового.

Все детали были подобраны с мучительной точностью: надо думать, она провела часы с пособием по фэн‑шуй в руках.

–Прекрасно, – отрешенно пробормотала я. – Правда здорово. Слушай, мне сейчас надо бы принять душ и прилечь…

–Подожди! Я еще не закончила!

Она потащила меня к следующей двери.

Моя комната – исчезла. Просто испарилась. Там стояла новая кровать: гладкий черный лак с перламутровой геометрической инкрустацией на передней спинке. Мой приземистый буфет пропал без вести, а на его месте красовалось нечто, выглядевшее как гигантский китайский аптекарский шкаф, тоже покрытый черным лаком, с латунной фурнитурой. Все мои безделушки, не то, конечно, чтобы их было много, сгинули следом за буфетом, замененные красными храмовыми собаками и жадеитовыми богинями. Все выглядело весьма изысканно и очень дорого.