Страница 36 из 72
Слушая песнопения, я решил, что они поют по-немецки, но на каком-то древнем диалекте. Мне удалось разобрать всего несколько слов, но этого было недостаточно, чтобы понять смысл обряда.
Потом появился человек в длинной красной мантии. По голосу я узнал Дортмундера. Он подошёл к алтарю и, воздев обе руки, произнёс на архаичном наречии что-то о мощи жертвоприношения. Все остальные пропели в ответ славу могуществу своего Братства. Затем Дортмундер призвал к жертвоприношению.
Трое из людей в капюшонах направились в ближайший коридор, до меня донеслись звуки борьбы, ругательства, и к алтарю проволокли человека с кровавой маской вместо лица. Даже несмотря на полумрак и кровь, обильно заливавшую шевелюру, я разглядел его волосы, как сказала бы моя мать, цвета горящего стога сена, губы, настолько распухшие и разбитые, что он был не в состоянии издавать никакие звуки, кроме нечленораздельных воплей. Руки представляли собой сплошной синяк и распухли, как подушки. Я подозревал, что ему перебили все суставы. При виде этого несчастного я с трудом сдержал накатившую тошноту: я был бессилен помочь ему и презирал себя за то, что предоставляю жертву её участи. Собрав все душевные силы, я приготовился к дальнейшему.
— Это добыча, которую мы ныне приносим в жертву! — нараспев провозгласил Дортмундер, когда человека приковали к алтарю.
Я раскрыл было рот, чтобы протестовать, но слова замерли у меня на языке, как только один из людей в плаще с капюшоном положил мне руку на плечо и слегка дотронулся до моего горла острым лезвием.
— Смотри! — приказал человек. — И запоминай. Все, кто пытается преградить нам дорогу, умрут так же, как и этот человек. Помни об этом.
Как будто я был в состоянии когда-нибудь забыть это место и чудовищное деяние, свидетелем которого мне пришлось стать. Я порой не мог поверить, что это происходит наяву. Я сидел, скованный ужасом, а Дортмундер в это время раздел человека, прикованного к алтарю, а затем с помощью нескольких своих адептов принялся совершать жуткие, как в кошмарном сне, действия. Он вырезал у несчастной жертвы язык, затем гениталии и под одобрительные выкрики людей в капюшонах положил эти окровавленные куски мяса в медный чан.
Всё было залито кровью. Она стекала на пол и окрашивала алым плащи участников отвратительного действа. Жертва злодеяния сразу же лишилась чувств, и я надеялся, что ради его блага, несчастный до самой смерти пребудет в бессознательном состоянии. А церемония меж тем шла своим чередом: люди в капюшонах монотонно пели, а Дортмундер продолжал свою страшную работу.
Человек, лежавший на алтаре, внезапно вздрогнул и испустил ужасный, животный вопль, пронзивший всё моё существо: я почувствовал озноб, словно продрог до костей.
— Так будет и с тобой, если ты изменишь нам, — сказал человек у меня за спиной, будто читал по писаному. — Смотри и запоминай.
А мучения человека, распятого на алтаре, продолжались. На его груди, животе и лбу были вырезаны знаки, смысла которых я не понял.
Мне было трудно дышать.
Вдруг Дортмундер громогласно заявил, что эта жизнь, принесённая в жертву, придаст мощи Братству и ему самому, отдаст во власть Братства Камерона Макмиллана и сделает его послушным орудием в руках его членов.
После этого Дортмундер с истошным вскриком взмахнул палицей и раздробил несчастному голову.
Я узнал, что М. X. благополучно попал во Францию и преобразился в одну из трёх ипостасей, доступных ему благодаря Эдмунду Саттону. Теперь до самого прибытия в Германию от него не будет известий: во-первых, он боится, что его письма и телеграммы могут быть перехвачены, а во-вторых, стремится в полной мере использовать преимущество быстроходного поезда «Меркурий».
Артур Аптон подписал полное признание в своём проступке и теперь будет держать ответ перед Адмиралтейством, а затем, если дело будет признано достаточно серьёзным, и перед Судом Королевской Скамьи. Гарольд Ворсинг по совету М. X. подал в отставку и сейчас пребывает в своём охотничьем домике в Йоркшире, пережидая первую, самую мощную волну позора. Его семейство пытается сделать хорошую мину при плохой игре, но всем ясно, что они крайне встревожены открывшимися обстоятельствами.
Некоторые люди из правительства намекнули графине Наги, что в ближайшие несколько лет ей лучше жить в Париже. Её добровольный отъезд поможет ей лично и её стране избежать недоразумений, в результате которых могут всплыть некоторые обстоятельства, обнародование которых не доставит никому удовольствия. Инспектор Корнелл из Скотленд-Ярда прислал записку, в которой говорилось, что он хотел бы узнать подольше о несчастной молодой особе, личность которой до сих пор не удалось установить. Ему показалось, что на её теле были нанесены какие-то странные татуированные или выжженные знаки, что наводит инспектора на серьёзные раздумья о причине её гибели. Один из знаков, говорилось в записке, изображал глаз, и это очень неприятно. В правительстве много высокопоставленных масонов, и инспектору придётся быть предельно осторожным, если окажется, что это такой же глаз, как тот, который масоны изображают вписанным в треугольник. Я сообщил в ответ, что М. X. будет телеграммой поставлен в известность обо всём этом и пришлёт ответ непосредственно Корнеллу в Скотленд-Ярд.
Сегодня мать на несколько минут пришла в сознание, и я могу лишь возблагодарить Бога за то, что был с ней именно в это время.
ГЛАВА 15
Итак, я только что стал свидетелем неслыханно жестокого убийства. Я был настолько ошеломлён, что у меня не было сил пошевелиться. Никакие слова или поступки не могли изменить того, что произошло сегодня. И с новой силой во мне ожили мысли об опасности, угрожавшей непосредственно мне: теперь, после того как я стал свидетелем этого омерзительного ритуала, Братство не могло позволить себе роскошь оставить меня в живых. Конечно, со мной разделаются сразу же, как только я выполню поручение. Не исключено, что мне уготована такая же плачевная участь, как и сегодняшней несчастной жертве.
Через несколько минут охранник рывком поднял меня на ноги и, подталкивая, проводил по одному из коридоров в комнату. В голове у меня было пусто; пока мы шли, меня сверлила только одна мысль: в саквояже, который я несу в руке, лежат записные книжки, содержимого которых вполне хватит для того, чтобы Братство признало меня злоумышленником.
Комната, отведённая мне, больше походила на монашескую келью: в эту маленькую клетушку, примерно восемь на девять футов, с трудом помещалась незастеленная раскладная армейская кровать, письменный стол тоже раскладной, небольшой сундучок и комод. В стене было прорезано два высоких узких окна, выходивших в заброшенный огород, освещённый, однако, тремя факелами. Я находился ниже уровня первого этажа дома и был настолько изолирован от мира, что с тем же успехом мог бы считать, что пребываю в могиле. Усевшись на раскладушку, я попытался собраться с мыслями. Мятущийся свет факелов, врывавшийся через окна из дворика, соответствовал моим бессвязным раздумьям. В конце концов одна мысль оформилась чётко и ясно: мне необходимо было что-нибудь сделать с закрытым повязкой глазом. Я отчаянно попытался вспомнить трюк, который некогда показывал Эдмунд Саттон, чтобы применить на практике всё, чему научился на его уроках.
В своём несессере я нашёл клок хлопчатобумажной корпии и оторвал от него кусочек. Моя сообразительность подхлёстывалась страхом и потребностью сделать хоть что-нибудь, чтобы не чувствовать себя беспомощным во власти Братства. Ещё я достал свою бутылочку с йодом, вылил несколько капель на корпию и, ещё порывшись в саквояже, извлёк клей для почтовых марок. Накапав этого мерзко пахнущего клея на корпию, я приложил её к закрытому веку и держал пальцами, пока она не высохла. Нужный результат оказался достигнут — по крайней мере, так мне показалось в свете факелов: на месте глаза появился ужасный сморщенный шрам. Довольный тем, что моё произведение могло выдержать поверхностный осмотр, я водрузил повязку на место, пытаясь найти в достигнутом успехе основу для оптимизма.