Кровавые скалы

— Я пришел с новостями.

— Вижу, тебе удалось поживиться. Ну-ка, кошель к осмотру!

— Сейчас, только скажу, в чем дело.

— Не заговаривай зубы, малыш.

Люка неохотно подчинился, высыпав сверкающее разноцветье на поверхность стола. Драгоценные камни, самоцветы — короче говоря, урожай, собранный с тел погибших турок, был вовсе не плох. Люка покраснел как рак, когда фра Роберто, зажав изумруд между большим и указательным пальцами, поднес его к свету и стал смотреть.

— Изумительно прозрачный экземпляр. Так, значит, ты побывал за стенами?

— Побывал.

— Несмотря на строжайший запрет покидать пределы Монастырской церкви, где ты должен все слышать, все видеть и обо всем нас предупреждать.

— Вот я и хочу сейчас предупредить вас, святой отец. Его светлость великий магистр Ла Валетт переправлен в Сент-Анджело.

— По чьему распоряжению?

— По распоряжению самых главных сеньоров рыцарей.

Фра Роберто принялся собирать книги и отдельные листки пергамента и завертывать их в мешковину. Мария удивленно наблюдала за ним.

— Ла Валетта решили вернуть в его дворец, фра Роберто? Что это все означает?

— Это означает, что его отвезли домой умирать. И что наш злоумышленник на свободе.

Люка стал лихорадочно сгребать трофеи со стола.

Стало быть, свершилось. Великий магистр вернулся в Сент-Анджело. Туда, где за ним будут ухаживать, присматривать и в конце концов умертвят. Нежно и заботливо отправят на тот свет. Предатель обозревал сцену через двери в покои. Как же суетилась прислуга, как старались немногие оставшиеся союзники и друзья Ла Валетта ради того, чтобы обеспечить ему комфортную погибель! Попусту транжирят время, свое и его. Потом скажут, что, дескать, Ла Валетт умер от нагноения ран. Впрочем, они что угодно могут сказать. Великий магистр превратился в пациента, а вскоре станет трупом. Вот тебе и победное возвращение в родные пенаты.

Предатель видел, как один из пажей великого магистра увлажнил Ла Валетту губы и протер салфеткой лицо. Последние мгновения беспомощности всегда выглядят унизительно. Некогда всемогущий Ла Валетт — и вот лежит на последнем издыхании. Будут и рыдания, и процессия, и исступленные панегирики. Трагический пафос поубавит пышность церемонии. Горько-сладкий привкус фарса. Не следует затягивать все это. А не то турки возьмут да возобновят атаки, оттеснят войско христиан к Мдине, вернутся в Биргу и завершат начатое. Механически Ла Валетт отпил еще глоток чего-то. Великий магистр затягивал свой уход — Библия в одной руке, молитвенник, которому суждено перейти по наследству старшему племяннику, в другой.

На этом свете не хватит воды, чтобы утолить жажду недужного. Как и спасти его от смерти. Очень скоро ему принесут оршад [32]. Какая предусмотрительность и какая безответственность! Горький миндаль содержит синильную кислоту, а в соединении с каломелью или хлористой ртутью это средство способно вызвать сильнейший запор и желудочные колики, потому что в результате этого взаимодействия возникает нечто весьма и весьма специфическое. Цианид ртути.И Ла Валетт даже не сможет изрыгнуть ее прочь, его организму не побороть яда — он ослаблен длительным приемом мышьяка. В результате наступит отек суженного участка желудка, быстрый паралич, а потом потеря сознания и смерть. И все шито-крыто, все имеет логичное объяснение. Что ж, хозяевам отравителя придется щедро отблагодарить его.

Христиане быстро перебросили орудия в Сент-Эльмо, и выстрел по неприятелю, в панике взбиравшемуся на борт галер в переполненном порту Марсамшетт, был скорее бравадой. Пальнуть лишний раз не помешает, это всегда усугубляет у врага горечь поражения. Однако защитники заметили сверху кое-какие перемены: вновь причаливавшие к берегу лодки, спрыгивавшие на сушу солдаты. Быть такого не может! Однако победно трубившие фанфары доказывали как раз обратное.

В наскоро растянутой на скалистом берегу командирской палатке сидели друг против друга Мустафа-паша и адмирал Пиали.

— Неужели вы не видите, насколько безумна ваша затея, Мустафа-паша?

— Я вижу в ней возможность исправить допущенные огрехи. И еще вижу, что вы предали нас, не сумев одолеть неверных на море.

— Как вы смеете обвинять меня?

— Потом, потом, Пиали. А сейчас у меня встреча с еще одним недругом.

— Ваши люди измотаны, их боевой дух сломлен.

— Зато я бодр и силен духом.

— Им бы доползти до причала, а вы собираетесь бросить их в бой.

— Долг каждого солдата — честно служить султану.

— А долг главнокомандующего — проявить благоразумие там, где это требуется.

— Вы обладаете подобным качеством?

Выпрямившись, Пиали до хруста сжал кулаки. Старому грубияну сейчас уместнее было бы не осыпать его оскорблениями, а вспомнить ужасы минувших месяцев. Но ничего, у адмирала имелись кое-какие планы относительно Мустафы-паши. Придется устроить ему любезную встречу с наемным убийцей где-нибудь в Константинополе. Еще до того, как пойдут слухи, до того, как его репутация будет раз и навсегда замарана.

Он поймал себя на мысли, что думает о той девчонке с Мальты, о ее неземной красоте, о ее, несомненно, благородном происхождении. Бесстыдница сумела бежать, выскользнуть из его цепких объятий, как, впрочем, и ее соотечественники-островитяне. Такая потеря… Ее образ поблек, уступив место физиономии генерала.

— Отведите галеры на семь миль отсюда, в залив Святого Павла. И дожидайтесь меня там, Пиали.

— А вы тем временем ввяжетесь в бой с теми, кого считаете несерьезным противником?..

— Я не имею привычки недооценивать противника, да будет вам известно. И располагаю армией.

— Армией? — Пиали откинул полог палатки. — Сбродом, ватагой немощных и полумертвых. Каким образом вы рассчитываете заставить их воевать?

— Что такое? Несчастная флотская потаскуха, одуревшая от вина и лености, имеет наглость допрашивать меня?

— Вы идете на верную гибель.

— Лучше погибнуть с почетом, чем позорно бежать. За три месяца я потерял почти тридцать тысяч человек, похоронил легендарного Драгута, лейтенанта янычар Агу, командующего артиллерией. И чего мы этим добились?

— Мы слабы, Мустафа-паша.

— Они еще слабее. Их в Биргу и Сенглеа едва ли горсточка наберется.

— Зато на подступах к Мдине их более чем достаточно.

— Именно потому я туда и направляюсь.

— Я не могу согласиться с этим, Мустафа-паша.

— Ты… не можешь… согласиться?

Старый солдат повторил сказанное, едва сдерживая ярость. Ему предстояла не просто битва с неверными. А еще и битва с этим ничтожеством, с этим шутом, с горе-адмиралом, который и моря толком не видел. Он креатура двора, а двор разложился, погрязнув в роскоши и изнеженности, и ему необходима встряска, чтобы восстановить былую славу османов.

— Если есть вражеская армия, должен быть и вражеский флот, Мустафа-паша.

— Вот вы и займетесь им, пока я буду разбираться с армией.

— Из Сицилии сюда вновь прибудет дон Гарсия де Толедо. Мы угодим в западню.

— Ваш флот будет дожидаться нас, как и было решено. В заливе.

— Не считайте меня мальчиком на побегушках для своих авантюр. Мои суда отправятся в Турцию.

Мустафа-паша, не выдержав, бросился на Пиали. Наградив его пощечинами, он принялся срывать драгоценные камни, которыми был расшит халат адмирала, ударом руки сбил тюрбан. Мустафа-паша для своего возраста был еще достаточно крепок физически. Пиали пытался защищаться, но тщетно.

— Я не позволю кому-то отнять принадлежащее мне по праву! Я никогда не уступлю им этот остров.

Мустафа-паша, выхватив кинжал, прижал клинок в форме полумесяца к горлу Пиали.

— Останешься в заливе Святого Павла, или, клянусь бородой Пророка, тут же заколю тебя, как барана!

Приняв кивок как уступку, Мустафа-паша поднялся на ноги. Дискуссий больше не будет, никаких затяжек с началом кампании. Сейчас самое главное — подготовить войска. К закату они будут стоять над кровавыми останками этих самонадеянных рыцарей.

32

Оршад — напиток из миндаля и цветков апельсинового дерева.