Царь-гора

– Остался в горе, – честно ответил Ложкин и вдруг вспомнил: – Господин полковник, ваше высокоблагородие, у меня для вас важное послание.

– Для меня?

– Ну да. Вас же Петром окрестили?

– Ничего не понимаю. – Шергин вытер пот со лба.

– Ложкин, ты там что, веселящим газом надышался? – грозно крикнул поручик Викентьев. – Или нашел источник чистейшей водки?

Судя по всему, поручик и сам нашел нечто в этом роде, потому что его грозный вид был сплошным притворством, и Ложкин это отлично видел.

– Никак нет, вашбродие.

– Ну, давай свое послание, – сказал Шергин.

Поручик Викентьев исчез, чем-то отговорившись. Ложкин выпалил слово в слово все, что передал ему старик.

Полковник с минуту оставался неподвижен и постепенно становился красен. Потом потребовал:

– Опиши его.

Ложкин описал, как мог: белый, словно лунь, страшный, добрый. Шергин, распрямившись, тоже исчез.

Некоторое время солдат ждал, потом начал волноваться. Убедившись, что о нем забыли, он снова принялся кричать. Наконец над обрывом свесились веселые солдатские рожи. Узрев похороненного было товарища, они стали еще веселее, сбросили веревку, вытянули.

– Христос воскресе, Ложкин, шельма эдакая!..

Его окружили, смяли, подняли на руки и несколько раз подбросили.

– Во-ис-ти-ну… – с трудом вытряхнулся из него ответ.

Потом с него стянули шинель и сапоги.

– В воду его!.. Оштрафился… Пущай поплавает…

У Ложкина захолонуло внутри.

– Какую воду, черти вы!… Смерти моей хотите…

Возражений никто не слушал.

Его сильно раскачали и бросили. Еще раньше Ложкин зажмурился и ничего не видел. Только в полете, невольно открыв глаза, он подумал, что сошел с ума.

Вода горного озера была теплой, почти горячей, и после морозца на снежном карнизе обжигала. Ложкин вынырнул, с воплем выбежал на берег и остановился с выпученным выражением лица. Солдаты хохотали.

То, что он увидел, показалось продолжением сна о райских сливах. В горном каре между отвесными скалами цвела крошечная долина. Посреди нее разлеглось озерцо, булькающее пузырями и курящееся белым паром. Вокруг него стелилась широкой полосой молодая мягкая трава. Над травой выставили головки желтые маки, которые Ложкин сперва принял за бабочек-капустниц. Неподалеку от берега жарился насаженный на вертел горный козел.

Было тепло, как летом, и мокрый Ложкин скоро обсох.

– Во-ис-ти-ну… – повторял он в изумлении, которое не спешило покидать его.

Полковник Шергин также пребывал в состоянии потрясения основ. Душа его не находила себе места, и он три раза обошел вокруг озера, не заметив того. Солдаты купались, топили друг друга и играли в расшибалочку. Их громкие вопли не мешали полковнику созерцать собственные мысли, от которых душа еще сильнее шла вразброд. Это казалось настолько невыносимым, что нужно было срочно что-то предпринять. Нечто такое, чего раньше он никогда бы себе не позволил.

Посмотрев на плещущихся солдат, он подошел к берегу. Неподалеку стоял ротмистр Плеснев, по-наполеоновски сложивши руки на груди. По его выражению было видно, что ему хочется искупаться, но ронять себя в глазах рядовых он не намерен. Озерцо слишком маленькое, и плавать в стороне от солдат не получилось бы никак.

Шергин начал раздеваться. Ротмистр, наблюдая за ним, наконец не выдержал.

– Вы хотите купаться вместе с нижними чинами, господин полковник? – брезгливо топыря верхнюю губу, спросил он.

– Знаете, господин ротмистр, – он подчеркнул голосом абсурдное обращение к нижестоящему, – офицерский этикет меня не волнует сейчас совершенно. Вы разве не чувствуете, что сегодня мы все – я, вы, они – одна плоть?

Шергин остался в одних подштанниках, не вполне чистых.

– Ничего такого я не чувствую и не собираюсь чувствовать, господин полковник.

– Мне вас искренне жаль… Христос воскресе, ротмистр!

Он разбежался и прыгнул в самую гущу солдатских голых тел. Его приняли с восторгом, хотя и посторонились, освобождая место.

Купание в горячей воде нисколько не охладило его мысли. Васька принес подцепленный на штык кусок жареного мяса, истекающий жиром, но Шергин не притронулся к еде.

– Уморить себя решили, вашскородь? – обиженно спросил Васька.

– Поди прочь, – отмахнулся полковник. – Нет, погоди. Стой.

– Стою. Гожу.

– Сейчас же позови прапорщика Чернова.

– Чтоб он уговорил вас съесть мясо? – уточнил Васька.

– Немедленно!! – рявкнул Шергин.

Ваську сдуло как ветром.

Прапорщик Чернов, за время похода ставший на полголовы выше и еще худее, чем был, когда его выловили из уральской реки, смотрел на полковника непонимающе.

– Я видел, – ломким, неустановившимся голосом говорил он. – Своими глазами.

– Ты видел, как убили всех троих? – медленно чеканя слова, спросил Шергин.

Миша Чернов моргнул и ответил не очень уверенно:

– Да.

– Вспоминай!

Прапорщик почесался, потянул носом, снова моргнул и уставился на Шергина почти испуганно.

– Ну?

– Марью Львовну помню… штыком. Ваньку малого… по голове.

– Как убили Сашу, ты видел? – Шергин от напряжения привстал с камня, на котором сидел.

– Нет, – выдохнул Чернов. – Не видел. Я только подумал…

Шергин снова утвердился на камне, перевел дух.

– Он жив.

– А? – раскрыл рот прапорщик.

– Мой сын жив. Они не нашли его.

Миша Чернов был потрясен.

– Я… я…

– Молчи, – велел Шергин, – и слушай внимательно. Через какое-то время мы уйдем отсюда вниз. Я хочу, чтобы ты запомнил все, что здесь. Оглянись.

Прапорщик послушно повертел головой.

– Я хочу, чтобы все это осталось в тебе – гора, озеро, эта трава, эта Пасха, купание солдат. Чтобы ты сохранил в себе эту высоту. Ты меня понимаешь?

Чернов ответил энергичным кивком, хотя изумленное выражение его свидетельствовало, что понимает он мало.

– Ты обязательно останешься жив, – продолжал Шергин с нажимом, словно приказывал остаться в живых, – и уйдешь за границу…

Прапорщик снова не сумел совладать с мышцами лица, поддерживающими на месте челюсть.

– Я?.. Я не уйду… Никуда я не пойду из России.

– Пойдешь. Отыщешь себе пристанище за границей. Будешь жить и хранить Россию там. А потомки твои пусть возвращаются, когда будет можно.

Миша мотал головой, сначала медленно, потом быстрее.

– Нет.

– Да! Посмотри туда.

Шергин показал рукой наверх, на покрытый ледником гребень горы, неровным и расщепленным кольцом окружающий долину.

– Туда мы не пойдем, – опять с нажимом сказал он.

Чернов, поглядев на отвесные, заледенелые стены, снова перестал что-либо понимать.

– А зачем… – выдавил он.

– Вот и я говорю – незачем нам туда лезть. Не по Сеньке шапка. Мы свою высоту взяли. Большего нам не дано. Остальное пускай берут наши потомки, если сумеют. Если им будет дано. А наша задача – сохранить для них это.

Он обвел жестом маленькое горное каре с озером и цветущей прибрежной полосой, с отдыхающими солдатами.

– Но они сумеют. Это обетование… я получил его здесь. Обетование о потомке. Мой сын жив…

Шергин вдруг затрясся и закрыл лицо руками.

Прапорщик Чернов смущенно отвернулся и еще раз смерил взглядом крутые скалы, хмурые, совершенно неприступные.

– Это какой же дурак туда полезет? – нарочито грубо спросил он, чтобы не дрожал голос.

– Я не знаю, – сказал Шергин, резко отдернув руки и вернув себе нормальный вид. – Но дураков в России с избытком хватает сейчас.

Миша Чернов окончательно сконфузился, видя, что смысл разговора уходит от него все дальше.

– Ступай, – отпустил его Шергин. – Стой. Пообещай, что не забудешь этот разговор.

– Ага, – кивнул прапорщик, – ладно.

Тут же зарумянясь и вытянувшись во фрунт, он поправился:

– Так точно, господин полковник.

Оставшись один и прогнав Ваську, который явился напомнить о холодном уже мясе, Шергин вооружился огрызком карандаша, расстелил на валуне лоскут бумаги и принялся писать отвыкшей от подобных упражнений рукой. Слова поначалу выходили корявыми, жирными, затем буквы становились все тоньше и мельче и, не поспевая за мыслями, наползали одна на другую.