Страница 33 из 63
— Но Шарль… — пробормотала наконец я.
— С ним все в порядке. Его тело уже лежит в его комнате. И через несколько дней он будет в отличном состоянии. И с Шарлоттой все в порядке, потому что Шарль дома и она может наблюдать за его исцелением. — Винсент немного помолчал. — Так что я волнуюсь только за тебя.
Я попыталась как-то проанализировать все то, что он говорил, и думать об этом рационально, вот только все внутри меня сопротивлялось такой попытке. Я отодвинулась от Винсента и выдернула руку из его ладони. Я не могла даже посмотреть на него.
— Как вообще можно вот так жить? — спросила я наконец, и мой голос дрогнул.
— Ну, у нас было достаточно времени, чтобы привыкнуть, — ответил он, кусая нижнюю губу.
— И сколько именно?
Я произнесла это без выражения. Я знала, что Винсент скрывает это от меня по какой-то серьезной причине, но мне был невыносим тот факт, что я до сих пор так мало о нем знаю.
— Ты хочешь услышать это прямо сейчас? — со вздохом спросил Винсент.
— Я должнауслышать это сейчас, — негромко возразила я.
— Я родился в 1924 году.
Подсчитать было нетрудно.
— Так тебе восемьдесят семь…
— Нет. Мне девятнадцать. Я умер в 1942, когда мне было восемнадцать. А потом, год спустя, погиб, спасая чужую жизнь. Так что теперь мне девятнадцать. И мне не приходилось бывать старше двадцати трех. И я никогда не был женат. И у меня никогда не было детей. И я никогда не испытывал чего-то такого, что заставило бы меня ощутить себя старше, чем я есть сейчас.
— Но все равно ты прожил восемьдесят семь лет. У тебя накопился опыт именно за такую жизнь.
— Ну, если ты именно это называешь жизнью, — покачал головой Винсент. — Но это же некая сделка. Компромисс. Я должен играть роль чего-то вроде ангела-хранителя, а в обмен получаю некую версию бессмертия.
В голосе Винсента слышалось нечто… горечь? Или, возможно, сожаление?
Он попытался улыбнуться, а потом умоляюще посмотрел на меня.
— Пожалуйста, Кэти… Может, пока довольно суровой правды? У тебя и без того был достаточно тяжелый день, и мне не хочется еще и расстраивать тебя всякой научной фантастикой.
Я кивнула. Он осторожно провел пальцами по моим волосам и отвел непослушную прядь мне за ухо. Я вздрогнула от его прикосновения и отпрянула.
— В чем дело, Кэти? Прошу, поговори со мной.
Мои мысли метались в разных направлениях. Наконец я посмотрела прямо в глаза Винсенту, собираясь с силами для того, чтобы сказать то, что сказать было нелегко.
— Я должна быть честной. Я никогда прежде ничего подобного не чувствовала. Я никогда… — Я перевела взгляд на потолок в поисках чего-нибудь такого, что дало бы мне храбрость продолжить, но, ничего не обнаружив, глубоко вздохнула, прежде чем снова посмотреть на Винсента. — Меня никогда не тянуло так сильно к кому-нибудь. Но если я позволю себе такие чувства к тебе…
Лицо Винсента оставалось неподвижным, но в глазах отражалась вся та мука, с которой он ждал вынесения неизбежного приговора.
Я заставила себя продолжить:
— Я даже представить не могу, что мне придется жить с тем, что случилось сегодня, и что это будет происходить регулярно. А уж когда настанет твоя очередь, все станет еще хуже. Мне не вынести даже мысли о том, что придется видеть тебя умирающим снова и снова. Это слишком напоминает мне о смерти родителей.
Я подавилась собственными словами и заплакала, и Винсент потянулся ко мне, но я вскинула руку, останавливая его.
— Если я позволю себе полюбить тебя, я просто не смогу с этим жить. Это же непрерывная агония… И знать, что ты будешь воскресать, или как там это можно назвать, мне недостаточно, потому что все равно придется снова и снова переживать твою смерть. Ты не вправе просить меня об этом. Я не могу.
Я резко встала, смахнула слезы и потащилась к двери. Винсент молча пошел следом за мной — по коридору, в вестибюль, — и молча стоял рядом, пока я брала со скамьи у входа свою куртку и крутила дверную ручку. Он распахнул передо мной дверь и, положив руку мне на плечо, мягко развернул меня лицом к себе:
— Кэти, пожалуйста, посмотри на меня… — Но я не в силах была поднять взгляд. — Я понимаю, — сказал он.
Я, наконец, подняла голову и встретила его взгляд. У него были провалившиеся глаза. Пустые.
— Прости за ту боль, которую я тебе причинил, — прошептал он и убрал руку с моего плеча.
Я повернулась, чтобы уйти, пока у меня еще хватало сил на то, чтобы его покинуть, а когда за мной захлопнулась калитка, пустилась бежать.
23
Я проскочила в свою комнату, не встретив ни бабушку с дедушкой, ни Джорджию, и сразу же заперлась. Когда я свернулась в углу своей кровати, время как будто остановилось, замерло. Я ощущала, что просто разрываюсь на части… с одной стороны, я была уверена, что поступила правильно, а с другой — уже через десять минут меня стали терзать сомнения, мне казалось, что я сама уничтожила все шансы на собственное яркое, полное надежд будущее. На любовь.
Хотя я знала Винсента совсем недолго, я чувствовала, что, если бы все продолжалось так, как началось, я бы окончательно его полюбила. В этом сомневаться не приходилось. Вот только наши отношения не могли быть неким приятным, легким романом. И если бы расстаться пришлось позже, мое сердце могло просто разорваться. В этом я была уверена.
При тех чувствах, какие я испытывала к Винсенту, я не могла рисковать, я не могла допустить, чтобы мне пришлось регулярно видеть его раненым, убитым или даже разорванным на части… А он ведь сказал, что и такое возможно: его так называемое бессмертие имело свои пределы. После потери мамы и папы я отказывалась терять еще одного любимого человека.
Я вспомнила старый афоризм, подходящий к случаю. «Лучше совсем не любить, чем потерять любовь». Я поступила правильно, уверяла я себя. Так почему же у меня возникло такое чувство, что я совершила величайшую ошибку в своей жизни?
Я поплотнее закуталась в одеяло и еще глубже погрузилась в отчаяние. Я позволила боли поглотить меня. Я это заслужила. Мне вообще не следовало открываться перед кем бы то ни было.
Несколько часов спустя Мами постучала в мою дверь и сказала, что пора ужинать. Я выдержала секунду, чтобы вернуть себе голос, а потом крикнула:
— Я не голодна, Мами, спасибо!
Через минуту-другую в дверь снова тихо постучали:
— Можно войти?
Это был голос Джорджии; не дожидаясь ответа, мои сестра и бабушка осторожно вошли в комнату. Сев на кровать по обе стороны от меня, они ждали.
— Это из-за мамы и папы? — спросила, наконец, Джорджия.
— Нет, на этот раз не из-за мамы и папы, — чуть ли не смеясь, выпалила я. — Ну, по крайней мере, не только из-за них.
— Дело в Винсенте? — сказала тогда Джорджия.
Я нервно кивнула.
— А что, этот… Винсент… — Я ощутила, как Мами и Джорджия переглянулись над моей головой. — Сделал тебе что-то плохое? — заговорила Мами, осторожно поглаживая мою спину.
— Нет, это я сама… Я просто не могу… — Но разве я могла объяснить им все? — Я не могу позволить себе сблизиться с ним. Мне кажется, что это слишком рискованно.
— Кажется, я понимаю, о чем ты, — сказала Джорджия. — Ты боишься снова кого-то полюбить. Боишься, что и он тоже исчезнет.
Я села, прижалась головой к плечу Мами и выдохнула:
— Все так запуталось!
Погладив меня по волосам и тихонько поцеловав в макушку, Мами тихо ответила:
— А так всегда бывает.
Я накупила целую кучу книг в английской книжной лавке, а потом снова спряталась в темном убежище своей комнаты, заявив бабушке, что собираюсь на все выходные «впасть в спячку». Она вполне меня поняла и, принеся мне поднос, нагруженный водой, чаем, фруктами, разными сортами сыра и крекерами, оставила меня одну.
И я погрузилась в чужие истории. В те редкие моменты, когда я откладывала книгу, моя боль тут же возвращалась, жаля и обжигая меня. Я чувствовала себя как та мишень, в которую в цирке бросают ножи. И избежать лезвий, летящих к моей голове, я могла только тогда, когда не позволяла себе думать. Время от времени я засыпала, но тут же снова просыпалась, потому что на меня наваливались мрачные, мучительные сны, которые тут же рассеивались без следа, стоило мне открыть глаза.