Страница 18 из 94
Майки, Майки, Майки, Майки.
Но хотя у него и не сохранилось воспоминаний обо всех этих вещах и событиях, Ник сознавал: его прежнее «я» не ушло окончательно. Память о былом Нике продолжала жить, но только не в нём самом, а где-то в большом мире, в людях, которых он знал и любил. Когда он увидел Майки, кое-какие из этих воспоминаний вернулись к нему.
Алли, Алли, Алли, Алли.
А когда он увидит Алли, к нему придут и другие воспоминания. Собрав их все, он сможет вновь по кусочкам воссоздать Ника — того мальчика, которым он когда-то был.
Мэри, Мэри, Мэри, Мэри.
При этом имени он застыл как вкопанный. Оно пришло из ниоткуда — а Ник знал, что «ниоткуда» частенько выдаёт на свет очень важные вещи. В этот момент к нему пришло некое чувство — достаточно тёплое, чтобы согреть его внутри, но и достаточно холодное, чтобы его шоколадные тело осталось более-менее твёрдым. Горячая радость пролилась в сосуд леденяще дурного предчувствия. Эмоции перемешались, он больше не мог отделить их друг от друга. Взглянув на свои руки, он впервые за долгое время увидел на них нечто, напоминающее ногти...
Ник, Мэри, Ник, Мэри, Ник, Мэри.
Он ощутил, как что-то трепыхнулось в груди — наверно, решил Ник, это воздушный пузырь, образовавшийся, когда он протискивался сквозь решётку. Ник не мог знать, что этот трепет был одиночным ударом мимолётной памяти сердца.
Глава 12
Высшая справедливость
Майки рассказал Кларенсу всё. О том, как они с Мэри проснулись в Междумире, о своём многолетнем пребывании в центре Земли, о том, как выбрался на поверхность и сколько времени это заняло. Поведал и о днях, проведённых на призрачном танкере, о том, как был чудовищем по имени МакГилл — самым страшным монстром Междумира. Не забыл и об Алли; и хотя он всячески старался не выдать своих глубоких чувств к ней, Кларенс обо всём догадался.
— «Любовь — самая прекрасная и самая ужасная вещь в мире. Она возвышает человека, даже низвергая его в пропасть отчаяния», — продекламировал старик. — Так говорил знаменитый философ.
— Какой знаменитый философ? — спросил Майки.
— Знал бы — что б я, не сказал, что ли?
Майки были известны как прекрасная, так и ужасная стороны любви. Именно чувство к Алли подняло его из мрака, указало лучший путь, превратило из монстра в человека. Но одновременно с любовью в его душе поселился страх, постоянный, не отпускающий страх, из которого выросла пламенная ревность. Это был страх потерять свою любимую.
— Любовь обращает сердце в хрусталь, — сказал Майки. — Драгоценный, но такой хрупкий.
Кларенс опустил бутылку.
— Это кто сказал?
— Я, — ответил Майки. — Прямо сейчас.
Кларенс приподнял междумирную бровь.
— Да ты поэт!
Майки был польщён. Давненько его никто не хвалил.
— А как тебе это? — Кларенс поднял свою междумирную руку и задвигал, словно писал в воздухе невидимые слова. — «Лицо, из-за которого устремилась в путь тысяча кораблей [11]»... никогда не слышало о сезоне ураганов.
Кларенс расхохотался, да так, что заразил и Майки. Они всё ещё смеялись, когда увидели, как через заросший сорняками пустырь к ним спешит пара полисменов — вернее, они спешили к Кларенсу, поскольку ни Майки, ни клетки они видеть не могли.
— Да у вас тут, как я посмотрю, сумасшедшее веселье! — обратился к старому пожарному тот из офицеров, что был покрупнее. — Я бы не прочь побывать у вас в голове и порадоваться вместе с вами!
И оба стража порядка обменялись многозначительными ухмылками.
Первой мыслью Майки было, что оба полицейских подверглись скинджекингу, но потом он сообразил, что это обычные копы, и они приняли старика за психа, разговаривающего с самим собой.
— А если серьёзно, то здесь частная территория, — продолжал здоровяк, судя по всему, старший по званию. — Мы вынуждены просить вас её покинуть.
— Скажи им, что снимаешь эту развалюху! — закричал Майки. — Они не смогут вытурить тебя отсюда, пока не проверят!
— Заткнись! — заорал Кларенс. — Ещё не хватало, чтобы всякие уроды вроде тебя указывали мне, что делать!
Пожалуй, этого говорить не следовало. Полицейский, естественно, вообразил, что эти слова относятся к нему. Он спокойно положил руку на свою дубинку, а его напарник красноречиво расстегнул кобуру.
— Вот что, никто из нас не хочет лишнего шума, — сказал старший офицер. — Мы могли бы арестовать вас за проникновение на чужую территорию, но будет лучше, если вы сами уберётесь. Я понятно излагаю?
— Я снимаю эту берлогу, — проговорил Кларенс. — Четыреста баксов в месяц. Спросите у хозяина, если мне не верите.
Стражи порядка переглянулись, потом оба посмотрели на полуобвалившийся дом, который, по их мнению, и четырёх долларов в месяц не стоил, не говоря уже о четырёхстах.
Кларенс глянул на Майки — скорее с недовольством, чем с благодарностью — а потом сделал навстречу гостям пару неустойчивых шагов. Майки вдруг сообразил, что хотя Кларенс всё это время был крепко под мухой, однако до сих пор он не шатался на ходу.
— Слушайте, валите отсюда, а? Я сделаю вид, что вашей ноги на моей земле не было, и покончим дело миром.
— Знаете что, — ответил старший офицер, — пойдёмте с нами, мы проверим ваши данные, и если всё подтвердится, мы привезём вас обратно в целости и сохранности.
— Я свои права знаю, — заявил Кларенс, — и думаю, что вы их сейчас нарушаете самым наглым образом!
— Вот почему вы и пойдёте с нами добровольно, — впервые за всё время подал голос второй коп.
Старший офицер кивнул.
— Так будет лучше для всех.
Если Кларенса заберут, Майки застрянет здесь надолго. Мысль о том, чтобы сидеть и гнить в клетке, пока кто-нибудь не найдёт его и не освободит, была для него совершенно невыносима.
— Брось мне ключ! — крикнул он.
— Как же, ищи дурака! — отозвался шрамодух.
— Что такое? — нахмурился старший коп.
— Брось мне ключ! — закричал Майки. — И я тогда помогу тебе. Не бойся, не убегу!
— А почём я знаю, что вашему брату можно доверять? — осведомился Кларенс.
— Доверять нашему брату? — спросил второй коп. — Поскольку это вытут нарушаете границы чужой собственности, не думаю, что у вас есть другой выбор!
— Брось мне ключ!
— У меня всё под контролем! — объявил Кларенс. — Никакая собака... — Но тут он ещё раз пошатнулся, упал на колени — и ко всеобщему изумлению, тут же вскочил, трезвый, как стёклышко, и с дробовиком в руке, — оказывается, тот лежал, всеми позабытый, в высоких зарослях сорняков.
— Кларенс, не-ет! — завопил Майки.
Но бывший пожарный направил дуло обреза на старшего офицера, прежде чем тот успел вытащить своё оружие.
— Руки вверх! — скомандовал Кларенс. Полицейский помоложе схватился за рукоятку своего пистолета. — А ну не шали, не то я стреляю! — Решительный тон Кларенса не вызывал сомнений в его намерениях.
Второй коп немедленно швырнул пистолет на землю.
— О-кей, о-кей — видите? Я его бросил! Бросил!
Однако старший офицер не выказал ни малейшего страха.
— Сэр, опустите оружие, тогда никто не пострадает.
— Ах вот как! Так я уже и «сэр»?! — завизжал Кларенс своим двухтоновым голосом, похожим на сирену. — У меня, может, только одна нормальная рука в этом мире, но этого хватит, чтобы нажать на спуск!
Держа палец на курке и оперев обрез на изуродованную руку, он целился прямо в грудь старшего офицера.
— Все эти годы гоняете меня с места на место, нигде никакого покоя, жить не даёте, совсем заездили! Но с этого момента я буду уходить только тогда, когда сам этого захочу! Хватит швырять меня туда-сюда! Я вам... я вам...
— Кларенс, — умолял его Майки, — ты только делаешь всё ещё хуже! Они же убьют тебя...
— Мне плевать! — загремел старый пожарный. — Плевать! Потому что если я...
11
Речь, конечно же, о Прекрасной Елене.