Страница 16 из 94
Шрамодух вытянул свою междумирную руку и позвенел болтающимся на пальце ключом от замка, дразня Майки. Юноша отпрыгнул назад в опасении, что шрамодух может прикоснуться к нему.
— Вам отсюда не выбраться, — сказал захватчик. — Вы теперь мои. Попались, голубчики! Или что вы там такое. И будете сидеть тут, пока я с вами не разберусь. А потом... — Он сунул ключ в карман и заковылял обратно к развалюхе. Стащив с веранды деревянное кресло-качалку, он установил его около клетки, уселся и погрузился в созерцание своих пленников. Майки наблюдал за тюремщиком так же пристально, как сам шрамодух следил за ними.
Никто не знал, почему прикосновение шрамодуха убивает, но у Майки на этот счёт была своя теория. У живого мира есть свои естественные законы, свой жизненный цикл, свои ритмы. Междумир тоже подчиняется своим естественным ритмам. Правда, его ритмы скорее синкопированы, но они тоже логичны, разумны и следуют точно выверенным законам.
... Однако шрамодух бросает вызов обеим реальностям. Он, возможно, — единственная противоестественная вещь во всей вселенной. Так что же удивительного в том, что его прикосновение может произвести такое разрушение?
— Так как, вы собираетесь рассказать мне, что, собственно, происходит? — поинтересовался наконец шрамодух — наверно, надоело без толку качаться в кресле.
— Много чего происходит, — пробурчал Майки. — Не могли бы вы точнее сформулировать свой вопрос?
— Отлично, — бросил шрамодух. — Не хотите разговаривать — тогда... тогда... — Он крякнул, вскочил с кресла и кинулся в дом.
Как только их тюремщик ушёл, Огр, всё это время с наслаждением грызший покрытую шоколадом косточку, оставшуюся от окорока, спросил:
— Мы можем теперь идти дальше?
— Какое там идти, придурок! — накинулся на него Майки. — Мы же в клетке!
— О, — безмятежно обронил Огр. — Ладно, неважно.
Майки тут же раскаялся в том, что вспылил, и на мгновение пожалел о старых добрых временах, когда он мог выходить из себя сколько угодно и при этом не чувствовать за собой никакой вины. И прощения он тогда ни у кого не просил. Эх, была же жизнь!..
— Извини, я не хотел обзывать тебя, — сказал Майки. — Прости, пожалуйста. — Однако Огр, кажется, и не думал обижаться, и из-за этого Майки стало ещё хуже. — Смотри, держись подальше от этого гада, который нас поймал. Поверь мне — если он тебя коснётся, тебе не поздоровится.
Майки передёрнуло, отчего его послесвечение мигнуло, как готовая перегореть лампочка. Перестать существовать?.. Не быть?..
Живые люди боятся этого. В Междумире души отрицали саму возможность несуществования. Но в сознании Майки эта идея подспудно присутствовала всегда, маскируясь мыслями о преисподней и полузабытыми воспоминаниями о боли. Майки боялся уходить в свет, потому что ещё не был готов к судилищу — если, конечно, ему предстоит через него пройти. И всё же он отдавал себе отчёт, что когда настанет его пора, он превозможет свой страх.
Но быть полностью, бесследно уничтоженным? Нет, этот страх ему вряд ли когда-нибудь удастся преодолеть.
Несколькими часам позже, когда стемнело, шрамодух вернулся с поломанным фонариком, который отбрасывал свой луч только в Междумир. Чудище посветило в глаза узникам.
— Допрос третьей степени, — проговорил он. — Очень старая и очень эффективная штука. — Он уселся в своё кресло-качалку, поставил на колени коробку с жареным цыплёнком и принялся есть на глазах у пленников. — Голодные, небось? Как говорила моя бабушка... — Но тут он принялся уплетать свой ужин, не закончив фразы. Похоже, такова была его манера разговаривать; никогда нельзя было понять, высказался он уже до конца или нет. Его слова словно бы замирали, оставляя собеседника в недоумении и в ожидании продолжения. Майки это безмерно раздражало; ему хотелось залепить старому идиоту сочную оплеуху, но его останавливало осознание того, что касаться шрамодуха, чего доброго, чревато. От него, Майки, тогда и мокрого места не останется.
К счастью, цыплёнок, которого жрал шрамодух, принадлежал живому миру — Майки не ощущал его запаха; и если бы даже чудище бросило его своим пленникам, они не смогли бы его не то, что есть, а даже поймать — он пролетел бы сквозь них, как любая живомирная вещь. И всё равно — видеть, как этот старый хрыч уминает отличную еду, было пыткой. Третьей степени.
— Так что, расскажете, что происходит? — повторил шрамодух с набитым ртом. — Потому что если не расскажете...
Может статься, если они поведают ему то, что он хочет слышать, шрамодух отпустит их на свободу?.. Однако Майки продолжал хранить молчание из принципа, хотя его запирательство вряд ли сослужило бы им с Ником хорошую службу. Их тюремщик откусил солидный кусок цыплёнка и оросил его изрядной порцией виски, хлебнув прямо из бутылки. Майки подумал, что печень у этого выпивохи, должно быть, уже отдала концы и тоже перешла в Междумир.
— Есть один поезд, — сказал Майки.
Шрамодух наклонился вперёд, весь превратившись в слух.
— Валяй дальше.
— Он направляется на запад. Мы гонимся за ним.
— Зачем?
— Нам нужно кое-кого выручить из беды.
— Так я тебе и поверил.
— С чего мне врать?
— А с того, что привидения всегда врут, — сказал шрамодух. — Привидения — самые отъявленные лжецы. Ты просто обязан быть лжецом, если умудрился обмануть саму смерть. И ты очень хорошо врёшь себе самому, убеждая себя, что всё ещё жив. — Он обвиняюще наставил на него обглоданную куриную кость. — Но я-то знаю, что ты за птица. Вы все — демоны, и от вас добра не жди. А вы знаете, что говорят про демонов — что вы...
Но, по-видимому, он и сам не знал, что говорят про демонов, потому что замолчал и больше ничего не добавил.
— Нельзя одновременно быть и демонами, и привидениями, — возразил Майки. — Либо одно, либо другое.
— Вы то, чем я вас назову, так что заткнись.
И тут Майки кое-что понял.
— Вы сомневаетесь в том, что мы настоящие, так ведь? — Майки неожиданно для себя самого разулыбался. — Вас уверяли, что вы сумасшедший, и вы до сих пор думаете, что они, возможно, правы!
— Вот теперь ты меня разозлил! — сказал шрамодух. — А ты знаешь, что я делаю с привидениями, которые меня злят?
Майки на всякий случай отступил вглубь клетки и проворчал:
— Нет, не знаю. А что вы делаете?
Шрамодух встал, хорошенько хлебнул из бутылки и смерил Майки косым взглядом своего междумирного глаза. Из-за тучи показалась луна, и в её свете перешедшая половина лица старика мягко засияла — это было почти как сияние послесветов, но всё-таки не совсем.
— Ты умный парень, — сказал он. — Не люблю умников.
— Луна! — заговорил Огр. — Спокойствие... — Он ткнул пальцем в сторону полного лунного диска. — Нил Армстронг ходил по Морю Спокойствия. — И, помолчав, добавил: — Она сделана из сыра. Но перед тем как положить её на чизбургер, надо снять пластик.
Майки вздохнул.
— Что случилось с этим парнем? — спросил шрамодух.
— Он шоколадный, — пояснил Майки.
— Сам вижу, — огрызнулся шрамодух. — Почему он шоколадный?
— Потому что это всё, что он о себе помнит.
Майки думал, что сейчас старикан забросает его вопросами, но тот, похоже, удовлетворился его ответом.
— Парни, а имена у вас есть, или вы только...
— Я Майки. А это Ник.
— Кларенс, — назвал себя шрамодух. — Приятн... нет, не сказал бы, что приятно познакомиться.
— Что вы, — в тон ответил Майки, — это мнеочень неприятно.
Это рассмешило Кларенса. Он откинулся в кресле, опять хлебнул виски, закусил, немного покачался и наконец промолвил:
— Если вы настоящие — а я думаю, что вы настоящие — то скажи мне, как сделать так, чтобы вас увидели и другие люди.
— Никак. Этого не получится.
Кларенса отказ не выбил из седла.
— Ну, тогда вам придётся сидеть здесь вечно.
Майки в ярости потряс решётку.
— Мы не всесильны! Или вы думаете — мы можем делать всё, что на ум взбредёт?!