Страница 92 из 167
— Что за черт… Мальчик не привитый? Зачем, Эмма? Девочки живут и без иммунолонга, ты же знаешь. Да, качество жизни…
— Вот именно, качество жизни! — кричу я шепотом. — Сначала вирусы, потом хронический васкулит, и наконец — опухоли и смерть. В лучшем случае она родит одного ребенка и умрет, не дожив до сорока.
— Но ведь все так живут! — горячо возражает Гюнтер. — Неужели ты так ненавидишь меня, так ненавидишь мужчин, что намеренно оставила мальчика без прививки? Мальчик не выживет!
— Выживет. Потому что ты увезешь его отсюда. На Землю.
Гюнтер со всего размаху опускается на стул, жалобно заскрипевший под ним.
— Ты… Ты… Ты понимаешь, что за похищение ребенка, который принадлежит государству, тебя отправят в тюрьму? И меня тоже.
— Гюнтер, я все равно умру лет в тридцать пять. Последние восемь лет мне по крайней мере не надо будет озадачиваться поиском работы.
— У тебя никогда не было проблем с работой, — машинально возражает Гюнтер.
— Это раньше. А теперь я лишилась чувства ритма. Я не смогу танцевать, не смогу управляться с клавишными машинами, я не воспринимаю личностный настрой, даже не справлюсь с регулировкой транспортных потоков, я инвалид, понимаешь? Меня посадят — пусть. Моя дочь не окажется на улице, а сына ты прямо в порту через автомат переоформишь на себя. У тебя двойное гражданство, и к тебе никто не придерется. Во всем буду виновата только я, я одна. Я хочу, чтоб они нормально жили, понимаешь? Наша дочь — здесь, а наш сын — на Земле, где ему не грозит иммунодефицит.
Гюнтер какое-то время молчит, потом выдавливает:
— Ты хочешь, чтоб я взял в космос новорожденного ребенка?
— С каких пор это стало проблемой? Кювезы, питание, медблок — там все есть. Вы долетите без приключений.
— Допустим. А дальше? У меня исследования, работа, я не могу заниматься ребенком. Куда мне девать его там?
Медленно оседаю на пол. Вдруг навалилась усталость. У меня нет чувства ритма, но я чувствую: Гюнтер колеблется.
— Ты говорил: у тебя есть мать.
Это последний довод. Если не подействует он — я проиграла.
Гюнтер довольно долго молчит
— Да, моя мать, — произносит он наконец. — Она всегда хотела внуков. А знаешь, детей у меня больше не будет…
Я не знала этого наверняка, но предполагала такую вероятность. Чуть больше полугода назад Гюнтер был в радиоактивном секторе. Он смотрит на Отто и, кажется, сдается.
— Хорошо, Эмма!
«Хорошо, Эмма!» Это звучит музыкой. Музыкой без ритма. Прекрасной музыкой.
— …Я спасу его. Не понимаю, почему я это делаю, но…
Он быстро подходит к столу и берет ребенка на руки. Успеваю сунуть ему социальный полис. Гюнтер подхватывает свободной рукой приготовленный чемодан и быстрым шагом удаляется, бросив мне:
— Прощай.
Вот и все. Сижу на полу. Скоро за мной придут, арестуют, отвезут в следственный изолятор… Но я сделала все, что могла.
Перед глазами темно. Во рту странное ощущение, Должно быть, я прикусила язык. Но это не кровь. Это вкус гамбургских вафель, настоящих.
Я еще помню его.
ВЯЧЕСЛАВ ШТОРМ
В ЛЕСУ БЫЛО ПРЕКРАСНО
В лесу было прекрасно. Так прекрасно, как бывает только в мае, в тот недолгий и неуловимый промежуток времени, когда весна уже достигла своего апогея. А потом, не выдержав переполняющих ее потоков новой жизни, бурлящей молодым вином в каждой частице мира, взорвалась и разлетелась во все стороны ослепительно яркими брызгами красок, запахов и звуков.
«Живи-живи-живи!» — самозабвенно выводили пеночки в кустах орешника.
«Ж-ж-живииж!» — перелетая с цветка на цветок, деловито басили основательные, как господин бременский бургомистр, шмели.
«Живуии!» — задорно визжали полосатые кабанчики, играя в прятки среди папоротниковых зарослей.
И даже старая гадюка, менявшая кожу столько раз, что уже сама давно сбилась со счета, заползала на нагретый солнцем камень и, блаженно прикрыв глаза, шипела: «Жшивиишш!»
— Раз! Два!
Левой! Правой!
Прыг! Скок!
Сквозь дубраву.
Серый — летом,
Белый — после.
Кто
ко мне
приедет
в гости?
По лесной тропинке задорно скакала девочка. Босые ноги, испачканные травяным соком, отбивали замысловатую чечетку в такт немудреной считалочке.
— Серый — летом, Белый — после… — Девочка остановилась, сияющими от восторга глазами посмотрела на большую сосновую шишку, лежащую прямо у нее на пути. Чудесную, ничуть не гнилую, почти круглую шишку. Казалось, она сама просится в руку.
Поставив на землю небольшую корзинку, аккуратно прикрытую белым платком, девочка стрельнула глазами сначала направо, потом налево. Убедившись, что поблизости никого нет, она быстро нагнулась и подобрала находку. Так и есть — шишка лежала в руке просто идеально, а слева от тропинки, шагах в десяти, стоял старый вяз с совершенно роскошным, просто нереальным дуплом.
Прищурив левый глаз, девочка несколько мгновений целилась.
— Кто… ко мне… приедет…
Бросок.
Свист распарываемого воздуха.
Сухой треск, похожий на разряд молнии.
Глухой звук удара, приглушенный густым упругим ковром мха.
— В гости! — закончила девочка, опуская руку и роняя так и не брошенную шишку.
В воздухе медленно гасли пять тонких струек полупрозрачного дыма, в которых поблескивали сиреневые и бирюзовые искорки. Каждая из этих струек миг назад сорвалась с кончика детского пальца.
— И кто же это приехал ко мне в гости, а? — задумчиво протянула малышка, склонив набок голову в накрахмаленном чепце и критически разглядывая гигантского пепельно-серого волка, спутанного невидимым коконом заклинания. — Глупый волк! — капризно сообщила она своей жертве. — Моя считалочка была вовсе не про тебя, а про зайчика. Да-да, милого, пушистого зайчика. Который кушает капусту и не пытается слопать бедную маленькую девочку, решившую в этот чудный теплый денек навестить свою любимую бабушку. Бедняжка заболела, вот я и решила отнести ей пирожок и горшочек маслица.
Подойдя поближе, странная девочка без малейшего страха уставилась на хищника. А потом и вовсе присела на корточки и издевательски потрепала свою беспомощную жертву между ушами.
— Разумеется, я тебя обманула, — заявила она, вставая. — Свою бабку я терпеть не могу, да и она меня не слишком любит. Кроме того, на здоровье эта старая мымра, увы, отродясь не жаловалась…
Девочка немного помолчала, задумчиво покачиваясь с пятки на носок, а потом вытащила откуда-то из складок своего аккуратного передничка длинный и острый даже на вид кинжал.
— Значит, так, герр вервольф, — заявила она уже без всякого намека на прежний дурашливый тон. Сейчас голос ее звучал по-деловому сухо и, вкупе с веснушчатой детской мордашкой, даже жутковато. — В нескольких шагах от меня, по левую руку, — прекрасный осиновый пень. Сейчас я воткну в него вот эту штуку и немного ослаблю «Ловчую сеть». Соблаговолите принять человеческий облик. Я даже отвернусь, чтобы вас не смущать. Только предупреждаю: без глупостей. Во второй раз я воспользуюсь каким-нибудь менее безопасным для вашей шкуры заклинанием. Например, выверну ее мехом внутрь!
Она действительно отвернулась, а когда повернулась вновь, перед ней уже стоял молодой человек лет двадцати пяти, одетый в грубый наряд из кожи. В его лохматой шевелюре застрял мелкий растительный мусор, из прокушенной нижней губы на небритый подбородок стекала тонкая струйка крови, а во взгляде желтых глаз, устремленных на победительницу, сквозила лютая ненависть пополам с нескрываемым страхом.
— Ишь, глазищами-то сверкает! — насмешливо заметила девочка. — Так бы и съел бедное дитя! Как звать-то тебя, такого грозного?
— Вольфганг Грау, — буркнул оборотень.
— Очень приятно, — девочка сделала безупречный книксен. — А мое имя… ну, скажем, Малютка Бо-Бип. То есть, конечно, оно совсем не такое, но ты же не ждешь, чтобы я назвала свое настоящее имя первому встречному вервольфу?