Страница 131 из 167
— Товарищ, — сказал Витка проникновенно. — Ты ошибся, товарищ. Меня зовут Виктор Сулеев, я комиссар Красной армии… Слушай, Семку Михеева прикажи разыскать. Комроты он в четвертом полку и дружок мой закадычный.
— Ну, ты наглец, — удивился усатый. — Михеева, говоришь? А шинелишку офицерскую тебе тоже Михеев выдал?
Витька понурился. Происхождение шинели он объяснить не мог.
— Павлов, Семеренко! — позвал усач. — А ну суньте этого «комиссара» в погреб. Пускай помучается ночку. Как рассветет — в расход его!
Витьку столкнули в погреб, крышка люка над головой захлопнулась. На ощупь Витька нашел лавку у стены, опустился на нее и закрыл глаза.
Умирать не хотелось. Совсем. Одно дело в бою — там пулю поймаешь и не заметишь. А тут… И не в том дело, что страшно. Обидно было, что вот так, дури-ком, свои же шлепнут. А еще оказалось, что умирать жалко. И неба жалко, на которое не насмотрелся, и пичуг, чириканья которых не наслушался. И даже черемухи, которую Витька терпеть не мог, было жалко. Маруську жалко — пропадет, дура образованная. Подобрал ее Витька в Петрограде. Маруська тогда шла по Невскому и ревела, даже слез не вытирала. Оказалось — гимназистка, маму-папу убили, квартиру реквизировать собрались. Витька тогда вместе с Маруськой двинул в домком и кузькину мать уполномоченному показал. Да и сам остался заодно. Сначала просто так остался — приглядеть за дурёхой. А потом… Витька зубами скрипнул, когда припомнил, как пахнет Маруськин затылок по утрам.
Ох, тошно… Последний раз было Виталию так тошно в Новочеркасске. Он выписался из госпиталя в тот день, когда пришла новость о том, что император отрекся. Город пестрел синими фуражками и багровыми рябиновыми гроздями, хныкал мелким дождем. Виталий шагал по Троицкой площади и недоумевал: как же так, почему мир в одночасье перевернулся…
Что за чертовщина? Он ведь не был ни разу в Новочеркасске. Витька помотал головой. С чего бы ему, красному комиссару, о государе императоре переживать? Ему белых рубить полагается, рубить этих гадов, вражин этих, иуд…
На ум пришла Катенька, черноглазая сестра ротмистра Полянского. Она всегда смотрела на Сулеева с восхищением и забавно протягивала букву «а» в его имени. У Виталия же в ее присутствии слабели пальцы. Как-то раз он трижды пытался поднять с пола Катенькин платок, а тот выскальзывал…
Да что же это?! Какой ротмистр, какая еще Катенька?.. Витька знать ее не знал. Но вот же — вспомнил. Память как вода. Как вода, в два стакана разлитая. И весь он, Витька, как разлитый на два стакана.
Вспомнился Суворовский проспект, с его лепными фасадами, стычка с матросами… Узкий двор, где брат бежал навстречу. Глаза чужие, злые, холодные. Выхватил наган… Трехлинейку же! Трехлинейку он вскинул, выстрелил, но Сулеев вперед успел. Брат повалился, и Сулеев бросился к нему, рядом упал, на колени. И видел уже, чувствовал, как жизнь из того вытекала. Как в песок — уходила половина Сулеева, и ничем было ее не задержать, не поймать. Как вода — вливалось в Него что-то иное, новое и притом знакомое…
— Не умирай, — умолял Витька. Или Виталий. Нет, Витька же! Виталий! Витька!
Пленный схватился за голову. Он не знал. Не помнил, кто он такой. Его благородие штабс-капитан Сулеев или красный комиссар товарищ Виктор. Или… или оба.
Погребной люк внезапно распахнулся.
— Где он? — узнал пленный голос ротного Семки Михеева, затем по полу зашарил фонарный луч, уперся в лицо.
— С ума посходили?! — загремел Семка. — Комиссара решили шлепнуть?
Михеев, бранясь, спрыгнул вниз.
— Витюха! — радостно забасил он. — Живой! Вовремя я успел.
Сулеев вскинулся с лавки навстречу и медленно опустился обратно. Кто же он? Витька или Виталий? Неважно, понял он вдруг. Неважно кто. Кто бы он ни был, он — злодей, братоубийца, Каин.
— Витюха, да ты чего скуксился? — басил Семка.
Витька поднялся. Медленно, чеканя слова, выдохнул незваному спасителю в лицо:
— Я — штабс-капитан Второго Конного полка Добровольческой армии Виталий Сулеев. Понял, ты, быдло?!
Виктор Колюжняк
ЕЧКО-БРЕЧКО
— …Говорят, что умирать страшно только в первый раз, — шепчет хмурый дед, хватая меня за руку и преданно заглядывая в глаза. — Брешут скоты.
Вежливо отмахнувшись от очередного сумасшедшего на моем жизненном пути, продолжаю идти дальше. Протискиваюсь сквозь толпу, поднимаюсь на эскалаторе, пытаюсь вспомнить цель своего путешествия.
Что-то брезжит на периферии сознания. Что-то очень простое и очевидное, но мне не удается это ухватить. Это как с правилами русского языка. Они все просты и понятны, но я до сих пор путаюсь в «не» и «ни» и много еще в чем.
«Вспоминай, — говорю я себе, пытаясь успокоиться. — Начни с простого: откуда ты пришел?»
«От Алинки, — отвечаю. — Сидел и рассматривал фотографии с нашей последней poker-party, как высокопарно именует Сереженька посиделки в прокуренной комнате со стершимися фишками и замусоленными картами. Алинка один раз побывала и заявила, что можно устроить замечательную фотосессию. И уже на ней ругала на чем свет стоит комнату, в которой невозможно приткнуть вспышку, и нас — за то, что отвлекаемся и ведем себя неестественно».
«Ну это ты молодец, что вспомнил», — продолжаю разговор сам с собой и постепенно успокаиваюсь. Человек, который столько подробностей оставил в памяти, просто не может быть сумасшедшим.
«Еще какой молодец, — подтверждаю. — А потом мне позвонили, и я поехал».
«Кто позвонил?»
И все. Тишина в ответ.
А ведь важный звонок был, на сто процентов уверен. Какой-нибудь вопрос жизни и смерти, не иначе.
Чьей?
— Брешут скоты, — повторяет дед, возникший из ниоткуда. Оставшись позади, он умудрился оказаться впереди меня и теперь, ухмыляясь, стоит и ждет, когда я поднимусь.
А когда доезжаю, толкает меня, смеется тонким противным голосом и разве что не пританцовывает, пока я лечу сквозь расступающихся людей…
…пан Вроцлав сошел с ума на пятьдесят пятом году жизни. Долгое время ходил, изнывал от безделья, смотрел на детей и внуков, а потом двинулся умом.
Сразу и без вариантов.
— Ечко-бречко! — сказал он родным, подхватил посох, пару краюх хлеба и вышел из дома, чтобы больше никогда не вернуться.
Справедливости ради, остановить его никто не пытался. Пан Вроцлав имел нрав хмурый, руку твердую, а мышление косное, потому родные только вздохнули спокойно. Решили — пускай проваливается на все четыре стороны или какие еще, если найдет. С сумасшедшего спрос небольшой, а то, что мог — дом, да небольшой участок земли, — он уже и так отдал.
Ечко-бречко, пан Вроцлав! Ечко-бречко!
Поговаривали, что недалеко он ушел. Разбойникам приглянулась добротная одежда, которую хмурый пан отдавать просто так не хотел. Вот и убили, но, как выяснилось, не совсем. Ночью из оврага близ Гданьска выбрался бородатый, сердитый и совершенно голый пан Вроцлав. Поднял руку, потряс ею в порыве гнева, словно грозил самому небу или еще кому.
Сплюнул, пробурчал свое любимое — «Ечко-бречко…» — и пошел дальше.
Но мало ли что поговаривали.
«…какой бред», — успел подумать я, прежде чем удариться головой о пол.
В следующую секунду я открыл глаза и увидел родную комнату и родной же диван, с которого умудрился свалиться и теперь возлежал на полу, запутавшись в одеяле.
«Это что получается? — поинтересовался я у рациональной части своего сознания. — Вот такой вот дурацкий сон случился? Сначала сумасшедший дед, а потом сумасшедший пан? К чему, кстати, снятся психи и не заразно ли это, особенно через сон?»
Рациональная часть ничего отвечать не стала. Сказала, что такое количество свалившихся на нее вопросов она будет переваривать еще пару лет и только потом даст ответы. На все и сразу, а если повезет, то и в нужном порядке. В общем, просветление в одночасье мне не грозило. Вместо этого пришлось обратить внимание на телефон, который скребся об пол.
— Алло?
— Привет. Не хочешь сегодня в покер поиграть? Алинка обещала пофоткать.