Страница 42 из 78
— Извини, — сказал он. — Я не хотел тебя напугать.
И в тот миг, освещенный лишь мерцанием своих крыльев, он казался таким… своим. Он был своим. В этом не было никакого смысла, но это чувство овладело Кару, такое приятное, как лучик солнца на полу и, словно кошке, ей хотелось свернуться в нем калачиком.
— Ну, — как ни в чем не бывало сказала она, потягиваясь и роняя из рук карандаш, которым только что хотела пырнуть его. — Я не знакома с вашими обычаями, но здесь, если только нет намерения напугать кого-нибудь, не принято нависать над спящим с кинжалами в руках.
Это была улыбка? Нет. Лишь слегка шевельнулись уголки его губ, так что не считается.
Взгляд Кару упал на альбом — свидетельство ее ночной сессии портретного рисования, открытый взору Акивы. Она быстро закрыла его, хотя, нет никаких сомнений, что он уже успел все увидеть, пока она спала.
Как она умудрилась уснуть, когда в квартире чужак? Да как ей вообще пришла мысль в голову привести его в свою квартиру?!
Но он не вел себя как чужак.
— Какие необычные, — сказал Акива, указывая на новые ножи Кару.
— Буквально только что приобрела их. Просто загляденье, правда?
— Правда, — согласился он, и вполне возможно, что он говорил о ножах, но смотрел Акива в этот момент на Кару.
Она покраснела, внезапно осознав, какой вид у нее сейчас: взлохмаченные волосы, припухшие глаза. И разозлилась. Какая разница, как она выглядит? Что, вообще, здесь происходит?!
Она одернула себя и слезла с кровати, пытаясь найти в этой крохотной комнате место, куда бы не доставала исходящая от него аура. Это оказалось невозможным.
— Я сейчас вернусь, — сказала она, направившись в коридор, а оттуда в ванную.
Оставшись одна, Кару испытала укол страха, что вернувшись может не обнаружить его. Она постаралась отвлечь себя размышлениями о том, испытывают ли серафимы людские потребности (хотя, судя по щетине на его подбородке, Акива бы сейчас не отказался бы от бритвы).
Умывшись и почистив зубы, Кару взялась за расческу. С каждой секундой усиливался страх застать по возвращении пустую комнату с открытой балконной дверью и небом, заглядывающим в нее, без единого намека на то, куда он ушел.
Но он все еще находился там. Магия опять скрыла его крылья, мечи вернулись на прежнее место на спине, безопасные в своих кожаных ножнах.
— Гм, — промямлила она, — Ванная там, если тебя… э…
Он кивнул и неуклюже прошел мимо неё, пытаясь вклинить в узкое пространство её квартиры свои невидимые крылья, и закрыл за собой дверь.
Кару второпях переоделась в чистую одежду, а потом подошла к окну. На улице было всё еще темно, часы показывали пять утра. Кару очень хотела есть и по предыдущем опыту знала, на кухне ничего съедобного нет.
Когда Акива вышел из ванной, она спросила:
— Ты голоден?
— Умираю с голоду.
— Тогда пошли.
Она набросила пальто, схватила ключи и пошла к двери, а потом, передумав, направилась в другую сторону. Она вышла на балкон, взобралась на перила, и, глянув на Акиву через плечо, шагнула вперед.
Пролетев шесть этажей вниз, она классически приземлилась, не в силах подавить улыбку. Акива тут же оказался рядом, как всегда неулыбчивый. Она не могла представить его улыбающимся, настолько угрюмым он был. Вот только было что-то в нем, когда он на нее взглянул. Удивление? Она вспомнила то, о чем он говорил прошлой ночью, и теперь проблески чувств мелькали в печальной суровости его лица, и это заставило ее сердце сжаться. Какой могла быть жизнь, если тебя в таком юном возрасте отдали на служение войне?
Война. Она была абстрактным понятием для Кару. Она не могла осмыслить ее реальность, даже малую толику ее реальности. Но то, каким был Акива — его бездушные глаза в момент их первой встречи и то, как он смотрел на нее сейчас, создавало ощущение, будто он вернулся из мертвых для нее. И это казалось потрясающим и глубоко личным.
Когда их глаза встретились в следующий раз, Кару отвела взгляд. Она привела Акиву в булочную на углу. Она еще была закрыта, но булочник продал им горячие батоны через окно — с медом и лавандой, только что из печи и еще дымящиеся в шелестящих коричневых пакетах. А потом Кару сделала то, что сделал любой умеющий летать, окажись он на улицах Праги в предрассветный час с пакетами горячей выпечки в руках.
Она поднялась вверх, жестом указав Акиве следовать за собой. Они приземлились на высокий, холодный купол кафедральной звонницы и, завтракая, наблюдали, как поднимается солнце.
Акива держался рядом с ней, наблюдая за тем, как развиваются ее влажные от утренней росы локоны. Кару ошибалась, решив, что ее способность летать не удивила его. Просто за много лет он научился подавлять свои чувства и эмоции. Во всяком случае, думал, что научился. Похоже, в присутствии этой девушки ни в чем нельзя было быть уверенным.
В том, как она парила по воздуху, была какая-то особенность. По-видимому, в этом была повинна магия, позволявшая летать без крыльев, лишь загадав желание. Желание, как он полагал, из запасов Бримстоуна.
Бримстоун. Мысль о чародее обрушилась, как чернильное пятно на фоне ясных мыслей о Кару.
Как могло нечто настолько грациозное, как полет Кару появиться благодаря магии Бримстоуна?
Они парили над случайными постройками, над рекой, направляясь в сторону замка, где, очутившись в самом его сердце, стали опускаться на собор. Этот храм был готическим уродцем, потрепанным, словно измученная скала, столетиями сражающаяся со штормами.
Кару с легкостью приземлилась на звонницу. Это было не очень-то гостеприимное место. Ветер набросился на ее волосы, и она, достав карандаш (тот самый, с которым она собиралась накинуться на него), скрутила их и закрепила с его помощью. Нескольким синим прядям удалось вырваться, и теперь они плясали над ее бровями, падая на глаза и попадая на губы. По-детски довольная, она улыбнулась:
— Мы на кафедральном соборе.
Он неуверенно кивнул.
— Не верится, что мы на кафедральном соборе, — снова сказала она, и он подумал, что упустил что-то, какой-то нюанс языка, но потом понял — она просто поражена. Поражена взгромоздиться на соборе, высоко на холме над Прагой. Она обнимала руками теплый хлеб и стояла, глядя на открывавшийся под ними вид, и на ее лице было неприкрытое благоговение, гораздо более сильное, чем когда-либо приходилось чувствовать Акиве, даже когда умение летать было в новинку. Его первые полеты не были предметом для радости или благоговения, в них господствовала дисциплина. Но ему так захотелось тоже стать частью момента, заставлявшего ее лицо так светиться, что он подошел к ней поближе и осмотрелся.
Какое же это было потрясающие зрелище, небо занималось сполохами, купая всё башни в мягком зареве. Улицы города оставались всё еще в полумраке, на которых яркими светлячками выделялись уличные фонари да дальний свет подмигивающих городу фар.
— Ты никогда еще не была здесь? — Спросил он.
Она повернулась к нему.
— Нет, что ты. Я всех парней тащу сюда наверх.
— И если они начинают себя плохо вести, сбрасываешь их вниз? — Предложил он.
Ему не стоило этого говорить. Кару помрачнела. Вне сомнений, она вспомнила об Айзиле. Акива отругал себя за попытку пошутить, хотя не удивительно, что она не удалась, так как слишком много воды утекло с тех пор, как у него возникало желание балагурить.
— Дело в том, — пояснила Кару, — что я загадала желание уметь летать всего несколько дней назад. У меня еще даже не было времени насладиться этим.
И вновь он удивился, и наверное, на этот раз это было заметно, потому что Кару поймала его взгляд и спросила:
— Что?
Он покачал головой.
— Ты так плавно парила в воздухе, и то, как ты, не задумываясь, ступила с балкона… как будто все это часть тебя.
— Знаешь, мне на ум никогда не приходило, что загаданное может иметь срок годности. Это могло бы стать не слабым наказанием за хвастовство, правда? Бум. — Она рассмеялась, абсолютно не обеспокоившись этим предположением, а потом продолжила. — Мне не мешало бы быть поаккуратней.