Страница 36 из 39
Pointofnoreturn.
Ключ, как и было условлено, торчал в двери. Барух вошел первым, пока Керен все еще любовалась видом на озеро. То, что он увидел, превзошло все его фантазии: окна были плотно задернуты шторами, и в комнате царил полумрак, пол утопал в сухих лепестках, на каждой поверхности, на каждом выступе в стене, а их было немало, стояли зажженные свечи, большие, маленькие, совсем крошечные, ароматизированные, повсюду были букеты свежих и сухих цветов, на столе стояла бутылка красного вина, ваза с фруктами, коробка шоколадных конфет. По комнате плыла едва слышная музыка. Не хватало лишь белой шкуры, но зато вместо нее в комнате было джакузи, в котором тоже плавали лепестки роз.
– Вау! – Керен обняла и поцеловала его. – Не ожидала!
Она сбросила с себя одежду и облачилась в купальный халат. Барух последовал ее примеру.
– Открой вино, – она растянулась на модном кресле, представлявшем собой набитый чем–то мягким кожаный мешок.
Она выпила глоток, откусила от шоколадной конфеты и сказала:
– Ну, давай сюда свою запись.
Pointofnoreturn.
В этот момент Барух струсил. Он сделал запись вчера вечером, когда все виделось совсем в ином свете, а здесь и сейчас все переменилось, хотя прошло лишь полсуток. Был далеко позади Эйлат, были далеко позади Вайоминг, Горбатая гора, Сретенка, улица Металлургов. А на пленку, то есть, не на пленку, конечно, а в память диктофона, он, как на исповеди, как на приеме у психолога, выплеснул свое отчаяние, свое одиночество, свои сомнения, все то, о чем он не мог решиться поговорить с Керен напрямую. Он излил свою историю бездушной безответной железке, как будто разговаривал с Керен.
Да он и впрямь разговаривал с Керен. Он разговаривал с самим собой и с Керен.
Он понимал, что не сможет решиться на такой разговор. Сам факт записи его успокоил, привел в чувство. Где–то внутри него этот разговор с Керен уже состоялся, так что даже она сама почувствовала произошедшую перемену, между ними вновь тонкой паутинкой восстановилось доверие, но достаточно было легкого дуновения ветерка, чтобы унести паутинку прочь.
– Она вообще существует, эта запись, или это предлог, чтобы уйти от разговора?
Pointofnoreturn.
Барух почувствовал, что паутинка натянулась. Он достал приборчик и вставил в него наушники. Он не прослушивал ничего еще раз, не исправлял, не переписывал – оставил все как есть. Появилось искушение стереть все к чертовой матери, ведь это так легко сделать, это же не пленка, надо только нажать на кнопку и запись перестанет существовать. Но он прекрасно знал, что цена этому трюку будет слишком велика, с Керен такая штука не пройдет, и в то же время он не мог решиться и отдать ей диктофон. Она встала с кресла, и ее халат распахнулся; она взяла с блюда финик и, не запахивая халат, держа финик между выпяченными, как у верблюда, губами, подошла к Баруху и вынула у него из рук диктофон.
В голове у него раз за разом, не прекрашаясь, звучал пронзительный голос Энни Ленокс:
Monday finds you like a bomb
That’s been left ticking there too long
You’re bleeding
Some days there's nothing left to learn
From the point of no return
You're leaving. [90]
Керен надела наушнили. Барух молча следил за ее движениями. Он начал вчера с самого трудного, с конца. Нет, он начал все–таки с того, что просил у нее прощения.
За то, что сорвался в Эйлат.
За то, что так легко поставил под сомнение их жизнь.
А дальше он, сбиваясь и повторяясь, рассказал ей о том, о чем не рассказывал никогда и никому; наверное, даже он сам не отдавал себе отчета, насколько его прошлое живет в его настоящем. Он рассказал ей про Саньку, про Наташку, про Лору–Лауру, про мать, про Карен Магнуссен, про отъезд и про все, что произошло до него в том далеком мае семьдесят третьего, и уже потом, в Израиле.
Он не упомянул о Михаль. Он не смог вымолвить и слова о Михаль. Он знал, что не должен говорить о Михаль. Он слишком хорошо помнил Михаль. Его тело не могло забыть Михаль.
Керен опустилась на кожаное кресло–мешок и закрыла глаза. Она машинально брала из вазы фрукты и долго терзала зубами то курагу, то инжир, то финик, откусывая по крохотному кусочку. В какой–то момент она зачерпнула горсть шоколадных конфет и прикончила их в одно мгновение, запив вином. Свечки побольше, оплывая, мерцали узким желто–красным пламенем; свечки поменьше постепенно догорали и тухли, испуская легкий синевато–фиолетовый дымок, и тогда Барух зажигал новые, в изобилии валявшиеся в кухонном ящике.
Забившись в угол, он следил за ее передвижениями. Она, казалось, искала себе место и не могла найти, она вскакивала и металась по комнате, как большая кошка по клетке. Пар от горячей ванны постепенно наполнил пространство туманом, размазавшим мерцание огней. Керен так и не запахнула халат, и Барух разглядывал ее тело, которое знал уже десять лет, на которое никогда не смотрел вот так, украдкой, со стороны, как бы подглядывая. Он знал с закрытыми глазами каждый его закуток, каждый изгиб. По выражению ее лица он попытался было угадать, какую часть записи она слушает, но это не представлялось возможным.
В голове образовалась полная каша, блуждали обрывки разрозненных мыслей ни о чем и сразу обо всем. В ушах стучал собственный голос. В сознании плавали обрывки его исповеди, разговор с Амитом, обнаженная силиконовая грудь Шири, осязание Михаль.
В Москве всегда ждали прихода мая. Он приносил радость обновления, окончательного избавления от зимы.
Майские праздники...
"Майский день – именины сердца..."
"Люблю грозу в начале мая..."
Нежно-салатовая зелень так удивительно свежа и хороша, так мощно прет со всех сторон, из каждой ветки. А в конце марта – начале апреля таял снег, и по улицам текли ручьи. Мальчишки выбегали из школы и устраивали весенние гонки: они бросали по спичке в петляющий по мостовой между черными грязными островками льда поток талой воды и, отчаянно галдя, как весенние птицы, громко понукали каждый свою лодку – ведь пятак, а то и гривенник на кону, победитель получает все.
The wi
Ручеек талой воды, прихотливо играющий со спичками. По строгим дворовым правилам, севшую на мель лодку можно столкнуть только тогда, когда все остальные уже прошли, только пропустив всех вперед.
Кто–то сказал: "Если тебе дадут линованную бумагу – пиши поперек". Легко сказать, пиши поперек... Борька, Барух всегда писал по линейке. Еще на Сретенке отец принес как–то домой на проверку курсовые работы, написанные не в тетради, а на листах обычной бумаги. Борька удивился тогда, насколько ровными были строчки, а отец засмеялся и показал ему, в чем фокус: он достал линованый трафарет и положил его под чистый лист бумаги. Под листом проступали линии, двадцать прекрасных прямых линеек, по которым можно свободно писать.
Можно было свободно писать по линейкам...
Так он и жил – писал по линейкам подложенного снизу трафарета. Убери он его, и строчки поползли бы вкривь и вкось. Казалось, что сейчас кто–то выдернул из его жизни трафарет, и сразу все пошло вкривь и вкось, строчки разбежались. Строчки его жизни разбежались...
Белая шапка поднимающегося молока...
Вилка с отогнутым зубцом...
Старенький профессор, потирающий руки...
Разорванная фотография со стенда...
Значок, завернутый в мятый рубль, брошенный в урну...
Карен Магнуссен на олимпиаде в Саппоро...
Растекшееся на столе белым пятном мороженое...
Полянка посреди Измайловского парка с мятыми одуванчиками...
Пепел сигареты на груди у Лоры...
Солдаты на берегу...
Старая полька, медленно бредущая домой...
Керен и Михаль...
Михаль и Майка...
Амит... Шири, Орли и Михаль...
Серый пеликан в парке...
Барух понял, что на работе он уже давно никого не интересовал. Его фирма с всемирно известным именем неслась вперед на юг, продолжая гонку без него, без его детища – его завода. Отработанный материал. Вполне возможно, что ему придется начинать все сначала почти в пятьдесят лет. Впрочем, не совсем все сначала.