Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 103 из 104

К этому времени мстительные католики заполнили улицы. Они кастрировали тело, протащили его по городу и выкинули изувеченный труп в Сену. Гиз с гордостью доставил мне отрубленную голову в шелковом мешке. От нее исходило зловоние. Я в ужасе отвернулась и приказала ее забальзамировать.

Мне удалось вырвать Генриха Наваррского и его кузена принца Конде из когтей Анжу. В день смерти Колиньи я сообщила Марго об обмане ее брата. Мы вместе отправились к Карлу и представили доказательство невиновности Наварра. Мы легко убедили его величество в том, что Наварра и Конде — принцев крови — надо оставить в живых. В связи с этим Карл издал королевский приказ. Потом, когда бои завершились, я встретилась с мэром, и тот подтвердил, что армия гугенотов не приходила и он не перехватывал письмо Наварра, послание это передал ему Эдуард. Мэр, как и маршал Таванн и другие командиры, поверил герцогу Анжуйскому на слово.

Эдуард так и не предоставил инкриминирующего его письма, якобы написанного Генрихом. Я рассказала Наварру о преступлении Анжу. Он был мне благодарен, хотя и тяжело страдал из-за гибели своих товарищей. В целях самозащиты ему пришлось перейти в католицизм и остаться в Лувре под домашним арестом.

Побоище, устроенное в ночь святого Варфоломея, подкосило Карла. Он начал — к радости Эдуарда — быстро двигаться к смерти.

Сентябрь принес с собой ослабление жары и окончание насилия. Через восемь дней после убийства адмирала Колиньи дворцовые ворота снова отворились, и за закрытыми дверями кабинета я приняла первого посетителя.

Козимо Руджиери уже не казался человеком без возраста. Лампа осветила серебро в его волосах и бороде, глубокие морщины вокруг черных глаз и сморщенную кожу у подбородка. Он был худ, почти превратился в скелет. Уродливое лицо могло напугать самого смелого ребенка, который с ревом бы кинулся к матери. От красного цвета в одежде Козимо отказался и теперь был весь в черном, как гугенот.

Он застал меня сидящей за столом и, по обычаю, низко поклонился. Казалось, мы только вчера расстались. Но когда он поднял голову и хотел поздороваться, слова замерли у него на устах. Колдун изумленно на меня уставился.

— Козимо, — произнесла я, поднявшись.

Я обошла стол. Сама не знаю, собиралась ли я взять его за руку или обнять, но когда приблизилась к нему, ноги у меня подкосились. Я опустилась на колени, сама не своя от горя.

Он встал на колени подле меня. Я припала к нему и заплакала.

— Они снова мучают, ужасные сны, — пожаловалась я. — Еще не похоронены все мертвые, а сны опять беспокоят. Я сделаю то, что должна. Если надо, убью своих сыновей собственными руками, лишь бы прекратить это. Вы меня предупреждали, а я отказалась подчиниться. Но сейчас я вас выслушаю.

Выражение лица Руджиери было открытым — ничего от тайного знания колдуна.

— В крови больше нет нужды, — заметил он. — Отпустите демона, и пусть звезды движутся своей дорогой.

Я недоуменно покачала головой.

Он повторил мне слова моего мужа:

— Уничтожь то, что ближе к твоему сердцу.

Это было простым делом. Во временном жилище Руджиери начертили круг. На алтарь положили окровавленную жемчужину, прозвучало варварское имя. Когда демон появился — о его присутствии сообщили мурашки на моих руках и внезапная вспышка пламени, — колдун поблагодарил его и освободил от задания. Моим сыновьям благодаря этому обряду предстояло вскоре завершить свой земной путь.

Руджиери хотел избавиться от жемчужины, но я задержала его руку и сказала:

— Это я сделаю сама.

Мой экипаж катился по спокойным улицам к берегу Сены. Нервный возница подождал, пока мы с Руджиери спустимся по замусоренному берегу к мутной воде.

На небе в тот день не было ни облачка. Гроза, случившаяся накануне, прибила пыль и уничтожила запах разложения, осаждавший город. Я помедлила с минуту, глядя на двойные башни собора Нотр-Дам и на изящные шпили капеллы Сент-Шапель. Этот пейзаж волновал сердце тезки моего мужа Генриха Наваррского. Я подняла руку и зашвырнула жемчужину в реку. Она дважды подпрыгнула и беззвучно исчезла под темной водой.

Я тоже словно исчезла и упала бы, если бы не Руджиери.





— Я сдержала обещание, — прошептала я.

Колдун не ответил. Он знал, что эти слова обращены не к нему.

— Я сдержала обещание, любовь моя, — произнесла я уже громче. — Сын Валуа сядет на трон. Править будет твой настоящий наследник.

Мой слепой эгоизм, нежелание отойти в сторону, дать мужу возможность найти себе правильную жену окончилось страшной бедой. Ощущая на себе этот груз, я не могла ни стоять, ни идти. Тем не менее Руджиери довел меня до экипажа, и я растворилась, словно заклятие.

ЭПИЛОГ

В ту ночь мне приснилась неминуемая смерть Карла. Он скончался от лихорадки и кашля. Перепачканные кровью простыни меняли каждый час. Зная, что мои действия ускорили его агонию, я рыдала подле него. Обнимала его, а он шептал свои последние слова:

— Ma mere… Eh, ma mere…

Снился мне и Эдуард. Его сумасшествие, обман и жестокость. Всего этого он уже не скрывал, когда поднялся на трон. Он лишил меня всех прав. Я стала свидетелем грубости, экзекуций, убийств, ненависти, которую он вызывал у людей. Свою безвременную кончину он встретил от кинжала убийцы.

Мне снился Генрих, король Франции и Наварры. Ради воцарения мира он стал католиком. Его короновали в соборе, и он произнес: «Париж стоит мессы». Я видела примирение гугенотов и католиков, стала свидетелем единения страны. Франция дождалась монарха, который на первое место ставил благосостояние граждан. Подданные любили его и прозвали Генрихом Великим. Мне довелось жить в мирной и процветающей Франции.

Кровь мне уже не снилась. Я пробудилась в печали, но с чувством облегчения и с молитвой раскаяния на устах.

Обо всем этом на следующий день я рассказала Руджиери, после того как он приехал со своим жалким скарбом и поселился в Лувре. В простом черном дублете и таком же воротнике он выглядел странно среди позолоченных стен, изящной мебели и отдернутых на окнах голубых парчовых занавесках. С Варфоломеевской ночи он, как и я, спал мало. Увидев его измученное лицо, я уговорила его посидеть рядом со мной в аванзале, пока слуги распакуют его вещи.

— Я сделала все, от меня зависящее, чтобы исправить ошибку, — сказала я тихо. — Но я не в силах оживить невинных. И не смогу смотреть, как будут умирать мои любимые сыновья, какими бы монстрами они ни были. За свою жизнь я слишком много согрешила. Прошу вас, Козимо, позвольте умереть и мне.

Он склонил голову набок и мрачно на меня взглянул. Какое уродливое лицо! Но свет из окна попал в его черные глаза, и я увидела, как они прекрасны.

— Ваше время не пришло, Катрин, — ответил он. — Вы вернули все на свои места, и нам с вами предстоит прожить много лет: надо убедиться, что все так и останется. На пути у Наварра еще много препятствий.

Вздохнув, я отвернулась от него и закрыла глаза. Но тотчас снова их открыла, почувствовав, как по моей щеке скользнуло что-то мягкое и теплое. Руджиери поднялся со своего кресла и встал подле меня на колени; я увидела его пальцы, нежные и неуверенные.

— Не оставляйте надежды, — добавил он. — Много лет назад я обещал вам, что проведу вас через все преграды. Всегда буду рядом.

— Но ведь я проклята, Козимо, — грустно заметила я.

— Значит, мы с вами оба прокляты, Катерина Мария Ромула де Медичи.

Я взглянула на него и вспомнила слова, сказанные им в день смерти проститутки. Его любовь и преданность были глубже и постояннее любви тети Клариссы, мужа и детей. Как я рисковала всем ради моего Генриха, так и Руджиери рисковал всем ради меня. Когда я подумала об этом, мое темное сердце раскрылось.

— Только ради любви, — прошептала я.

— Только ради любви, — торжественно повторил он; его рука снова потянулась ко мне.