Страница 56 из 100
– Монго испортил бедную Билджи, – плакала она. – Пнул ее ногой в живот – и нет больше ребенка. У Билджи горе. Не родит бване Гаю мальчика. Может быть, ему лучше взять себе другую девушку. Билджи плачет, но бвана может так сделать.
– Нет, Билджи, – мягко говорил Гай. – Я доволен тобой. Мне не нужен ребенок. Когда я уеду в свою страну, я не смогу взять его с собой. Там не любят людей смешанной крови. Ему будет плохо.
– Хозяин еще долго не уедет? – в страхе шептала Билджи. – Он уедет – Билджи умрет.
– Еще несколько лет, – говорил Гай. – Не беспокойся, Билджи.
И ей приходилось довольствоваться этим слабым утешением.
Гай больше не боялся, что монго Жоа обнаружит его связь с Билджи. Спать монго ложился пьяным, накурившимся банжи, растения, вызывающего галлюцинации, – европейцы называют его марихуаной. Гай понимал, почему у да Коимбры ослаб интерес к утехам плоти. Обжорство, пьянство и наркотики, да еще и климат в придачу пагубно влияют на мужскую силу. Даже он, молодой человек, воздержанный в еде и питье, совсем не употребляющий наркотики (об этом и речи быть не могло), чувствовал, что зов плоти в нем ослаб. Африка создана для африканцев, а те белые, что не хотят отсюда уезжать, платят страшную цену за свое упрямство…
В мае небо прояснилось, но появились бабочки. Гай никогда бы не поверил, что можно возненавидеть этих приятных для глаза, порхающих повсюду почти круглый год насекомых, которых можно с полным правом назвать украшением тропиков. Но не успел подойти к концу май, а Гай уже испытывал к ним отвращение, его просто тошнило от них. Именно в мае начали роиться два вида маленьких бабочек, черные и белые. Сначала их были тысячи, потом миллионы и наконец миллиарды. Они полностью закрывали небо, проникали всюду, их маленькие бархатистые тельца делали пищу несъедобной. Приходилось и днем и ночью носить маску из противомоскитной сетки, закрывавшей лицо. Процесс еды превратился в почти невыносимую пытку. Сон не приносил облегчения: сетка, натянутая над кроватью, была такой плотной, что почти не пропускала воздуха. Птицы дохли от переедания, и вся деревня провоняла их гниющими телами. Умирали и люди от плохой пищи и загрязненной воды, из которой приходилось вылавливать сотни красивых маленьких насекомых.
А потом, в июне, бабочки исчезли так же быстро, как и появились, и жизнь вошла в свою привычную колею, насколько вообще можно привыкнуть к жизни в Центральной Африке. В джунглях слышался рык леопардов. В поселок пришла женщина, прижимая руку к разорванному животу, из которого на целый фут выпирали искромсанные кишки, свисая между ее перепачканными кровью пальцами. Она кричала еще пять часов, прежде чем умереть, и ни одно из снадобий, приготовленных знахарем, не могло облегчить ей боль. Чернокожие, во главе с Гаем, отправились в джунгли и после недельных поисков убили леопарда, выскочившего со взрослой козой в зубах из поставленной на него западни глубиной в девять футов. Но оставались другие леопарды. И генетты. И питоны.
Ночью звери и насекомые, истинные хозяева и властители Африки, и тысячи разнообразных видов птиц, которые, казалось, состязались друг с другом в резкости и неблагозвучии своих голосов, наполняли тьму джунглей отвратительными звуками. Гай пришел к выводу, что ни один большой город не производит столько шума, сколько джунгли, и нет на земле ничего более ужасного. Почти ежедневно в лесистых холмах раздавалось эхо ружейных выстрелов, возвещавших о приближении караванов, и навстречу им спешили люди с дарами – табаком, порохом, ромом. Поскольку монго был достаточно умен и по щедрости значительно превосходил других владельцев факторий, успех почти всегда сопутствовал его людям, и через несколько часов они возвращались, ведя за собой караван. Настоящий караван, а не просто караван невольников, – в этих краях было чем торговать, кроме рабов. Гай взял эту хитрость на заметку, чтобы самому потом ею воспользоваться.
Караваны извилистой лентой спускались с холмов: носильщики несли на головах связки шкур, мешки с рисом, кувшины с пальмовым маслом, пчелиным воском, медом, большие изогнутые бивни слонов, тюки с кусками слоновой кости, связки бананов и других тропических фруктов, овощи, кожаные мешочки с золотым песком и многие другие доселе неизвестные Гаю дары Центральной Африки.
За носильщиками шли воины, вооруженные мушкетами, ассагаями[48] и копьями, ведущие вереницу рабов, попарно связанных за шеи стеблями лианы. За рабами обычно гнали стада волов, коз, отары овец, вслед за ними робко семенили женщины, а последним шел воин, ведя за собой ручного окапи[49], или страуса, или еще какое-нибудь редкое животное в дар монго Жоа.
К середине лета Гай уже настолько овладел ремеслом, что сам вел все переговоры с белыми работорговцами. Он был честен, вежлив и точен – его доходы, а следовательно и капиталы монго, росли. Да Коимбра все чаще и чаще позволял ему вести дела с людьми, приводившими караваны товаров и невольников из самых глубинных областей материка. А в конце июля монго объявил Гаю:
– Ты превзошел мои ожидания и какое-то время вполне можешь обходиться без меня. А я наконец-то съезжу в Европу: целых десять лет откладывал я это путешествие. Аккуратно веди учетные книги и следи, чтобы никто из местных молодцов не лазал в мой гарем. Если сам туда забредешь, соблюдай осторожность. Я не ревнив, да и бабы эти мне до смерти надоели. Но обычаи нашей страны требуют, чтобы я убил тебя, если ты попадешься. Будет очень жаль, если мне придется расстаться с тобой по такому пустяковому поводу…
– Не беспокойся, монго, – усмехнулся Гай. – Я так и не распробовал черное мясо.
– Тогда постараюсь привезти тебе маленькую француженку, как и обещал. Французские женщины – занятные штучки. Думаю, это не будет слишком трудной задачей: больших материалистов, чем французы, просто не существует. Небольшое проявление щедрости – и твоя маленькая Жанна последует за мной…
– Если хочешь… – беспечно сказал Гай.
Разговор не казался ему серьезным. Возможность появления европейской или вообще какой-либо белой женщины в компании этого толстого мулата казалась ему столь маловероятной, что он о ней даже не думал. Еще до того как да Коимбра сел в свой маленький шлюп, отплывающий на юг, в сторону Конго, где наверняка можно было встретить французское судно, Гай полностью забыл об этом разговоре.
Прошло немного времени, ему пришлось забыть не только об этом. Наступил август с его ослепительным солнцем, дожди полностью прекратились, началась засуха. Окрестные племена стали все чаще наведываться в Понголенд в поисках пищи. Гай и его люди и сами не ели мяса уже много дней, что в этих краях, обычно изобилующих дичью, считалось серьезным лишением. Гай несколько раз водил людей на охоту, но добыча была крайне скудной. Рабы в загонах худели с каждым днем, так что пришлось их уступить капитанам-янки за смехотворно низкую цену. Гаю так надоели подорожник, ямс, овощи и фрукты, что он поклялся не есть больше зелень до конца дней своих. К концу августа ему пришлось отправить гонцов с известием, что он не будет больше принимать рабов по той простой причине, что их нечем кормить. Нужно было прожить еще весь сентябрь до прихода осеннего сезона дождей.
Гай вряд ли бы все это вынес, если бы не Билджи. Ночь за ночью, когда луна, казалось, занимавшая четверть неба, расплескивала свое жидкое серебро по сухим и пыльным джунглям, а голубые кукушки хрипло гукали с вершин деревьев, она приходила к нему и приносила с собой успокоение. Он испытывал к ней настоящую нежность, смешанную со стыдом и жалостью. Но не любовь. И не по той причине, что когда-то удержала его от близости с Фиби, но потому, что теперь, в двадцать пять лет, он был взрослым мужчиной и умел владеть собой. Когда он полюбит вновь, то – навсегда. Поэтому он не хотел отдать свое сердце Билджи, хотя знал, что она вполне достойна его любви. Все равно ничего хорошего из этого не выйдет. Гай ясно понимал (и это вызывало у него чувство горечи), что невозможно ввести это дитя, в жилах которого смешалась негритянская и арабская кровь, в мир белых людей. В душе он разделял все скверные предрассудки своего народа, в его сознании белого человека почти не было места для понимания негра, сострадания к нему. Нет, бросить ее было меньшим злом – уж лучше отсечь острым ножом то, что связывало его с Билджи, этим благоуханным тропическим цветком, обречь ее любовь на медленное угасание от одиночества и непрерывного страдания…
48
Метательное копье с железным наконечником.
49
Парнокопытное, родственное жирафу животное. Рост его достигает 1,5 м.