Страница 5 из 10
— Что с ними? — нервно спросил Гольдберг.
— Не знаю, — сквозь зубы ответил лейтенант. — Сейчас будем разбираться.
Рота встретила командиров сдержанным гулом, на ногах были все, кроме тяжелораненых
— Разойдитесь, — резко приказал Волков. — да не толпитесь вы, им воздух нужен!
— Шинели давайте, — добавил комиссар.
Несколько красноармейцев сдернули скатки, санитарку уложили на расстеленное сукно, и и совету Медведева, укрыли сверху, военфельдшера белогвардеец осторожно посадил, придерживая за спину. Кто-то накинул ей на плечи шинель поднес к губам флягу, но разжать стиснутые зубы было невозможно. Лейтенант встал и подошел к шоферу. Глаза ефрейтора уже обрели осмысленное выражение, и выражение это лейтенанту очень не понравилось.
— Фамилия, имя, часть? — коротко спросил ротный.
— Ефрейтор Копылов, двести тридцать пяти отдельный автобат, — хриплым низким голосок ответил водитель.
— Кто эти женщины? Как вы оказались в лесу? — продолжал давить Волков.
— Товарищ лейтенант, — тихо заметил Гольдберг, — вы же не врага допрашиваете, зачем такая резкость?
— Они их сожгли, — внезапно сказал ефрейтор. — Господи ты Боже мой, живьем сожгли.
Волков с ужасом увидел, что у крепкого сорокалетнего мужика дрожит нижняя челюсть.
— Возьмите себя в руки, — спокойно приказал комиссар. — По порядку: что вы делали сегодня утром?
Шофер посмотрел на еврея, затем торопливо кивнул, зачем-то потер рукавом подбородок. Казалось, он немного успокоился, во всяком случае, больше не трясся.
— В семь пятнадцать поступил приказ эвакуировать медсанбат, — начал Копылов, — ходячие шли сами, тяжелых было приказано вывозить к дороге, к автобусам. По просеке к санбату автобусы не пройдут, только нашими полуторками.
Ефрейтор закашлялся, схватил протянутую флягу и жадно выпил.
— Я шесть ездок сделал, человек сто перевез, да наши все старались. Оленька все время со мной была, туда с ранеными, в кузове, обратно в кабине. Когда в седьмой раз поехали, Ирина Геннадьевна села, там совсем тяжелые оставались, она хотела лично проследить. Только тронулись — обстрел начался, тех, что раньше нас к санбату Ушли, на просеке накрыло, а мы из-за Ирины Геннадьевны задержались. Как немцы стрелять перестали, мы дальше тронулись, надо же людей вывозить. — Копылов замолчал, словно собираясь с мыслями, и продолжил медленно:
— Просека вся перепахана, я между воронками ползу, может, километров пять в час. А когда до санбата полкилометра оставалось, и вовсе встал. Там сосну снарядом срубило, она поперек дороги и упала. Ну что мы, втроем, ее оттащим? Побежали так, Ирина Геннадьевна сказала — найдем кого-нибудь, помогут дорогу расчистить.
Ефрейтор снова умолк и через томительные полминуты продолжил:
— Хорошо хоть, я впереди был. Стрельба вокруг, вот я и иду с трехлинейкой. А уже совсем рядом, вот только за поворот свернуть, там кусты густые… Слышу, говорят не по-нашему. Я немецкого не слышал ни разу, да кто еще-то быть может? Оттащил докторов своих дорогих, сам осторожненько так, ползком, посмотреть, что там да как.
Он сглотнул.
— Те из наших, что у медсанбата оставались, видно, деру дали, а раненым куда деваться? Некоторые и не в сознании даже, лежат рядком… И тягач рядом стоит броневой, кузов — ну вот как гроб, спереди колеса, сзади — гусеницы. Немцев вокруг с десяток, стоят, говорят о чем-то, громко так, не таятся. — Копылов сморщился, как от боли. — Потом трое пошли, с палатки поваленной подтащили брезент, и на наших сверху кинули. Тут и девки мои подползли. А эти…
Шофер снова замолчал.
— Да не тяни ты, договаривай, — глухо сказал Медведев.
— Сняли канистру, — медленно, словно во сне говорил ефрейтор. — Полили их сверху, потом вторую вылили. Потом отошли и гранату кинули.
Волкову показалось, что ему на голову уронили полено. Он, конечно, читал в газетах о зверствах фашистов, докладывал это роте на политинформациях, но одно дело статья, а другое — живой свидетель. Лейтенант знал, что Копылов не врет, достаточно было посмотреть в больные глаза водителя, чтобы понять: в его словах нет ни капли лжи. — Оленька сразу сомлела, а Богушева как бешеная стала, за наган хваталась, пришлось за руки держать. Они даже кричали тихо, Господи, да что же это…
Ефрейтор вдруг засмеялся странным, лающим смехом, и, лишь посмотрев ему в глаза, ротный понял, что сорокалетний крепкий мужик плачет. Водитель упал на колени и закрыл лицо широкими, мозолистыми ладонями с намертво въевшейся автомобильной грязью. Волков обвел взглядом столпившихся бойцов: на лицах были ужас, недоверие, у Кошелева дрожали губы. Лишь Шумов смотрел зверем, и эта еле сдерживаемая ярость гиганта-рабочего подействовала на лейтенанта как ушат холодной и чистой воды. Жестокость может родить и страх, и гнев. Только в злости, в ненависти было спасение, пора было донести это до людей. Ротный посмотрел на всхлипывающего шофера и решил, что начнет, пожалуй, с него.
— Встать, — громко скомандовал он.
Сорок пар глаз уставилось на лейтенанта, но Копылов, похоже, даже не услышал приказа. Водитель плакал, как маленький ребенок, отчаяние уже одолело его.
— Я сказал: встать, сволочь! — зарычал лейтенант.
Нагнувшись, он схватил Копылова за ворот гимнастерки и резким рывком вздернул на ноги. Шофер, хлюпая носом, смотрел на лейтенанта круглыми мышиными глазами.
— Ты чего ноешь, сука? — Волков уже давился словами, он накачивал себя бешенством, не давай ему уйти, не давая состраданию взять верх над жестокостью. — Кого жалеешь? Наших? Тех, кого сожгли? Не надо их жалеть, они уже мертвые, им не больно.
Среди бойцов послышался ропот, но лейтенант не позволил себе отвлечься.
— Или ты себя жалеешь, а, Копылов? А ну дай сюда винтовку! — Он сдернул с плеча шофера видавшую виды трехлинейку, открыл затвор: — Ты из нее хоть раз сегодня выстрелил? Или в основном по рыданиям у нас будешь?
В глазах ефрейтора появилось осмысленное выражение.
— Отдайте винтовку, — хрипло сказал шофер.
— А зачем она тебе? — удивился лейтенант. — Застрелиться, что ли?
— Отдайте оружие! — срывающимся голосом крикнул Копылов и вцепился в трехлинейку.
Волков резко ударил шофера в грудь, и тот кубарем покатился по земле.
— Товарищ лейтенант, хватит! — тихо сказал Медведев.
Ротный посмотрел на комвзвода–2 так, словно впервые заметил, что кроме него и Копылова здесь есть кто-то еще.
— А что это у вас, товарищ старшина, люди толпятся? — задумчиво произнес Волков.
Он поймал взгляд Медведева и не отпускал, пока тот не отвел глаза.
— Есть, — ответил старшина и повернулся к своим бойцам: — Разойдись! Что, не слышали?
Берестов повторил приказ своему взводу, не дожидаясь, пока ротный обратит на него внимание. Красноармейцы отошли на два десятка шагов, но затем развернулись и как один уставились на Волкова и Копылова. Лейтенант повернулся к лежащему на земле шоферу и, держа винтовку в левой руке, повторил вопрос:
— Так зачем тебе винтовка, Копылов?
— Воевать, — глухо ответил водитель.
— С кем? — продолжил допрос Волков.
— С гадами. Я их… — Шофер, похоже, осознал, как глупо он выглядит, угрожая врагам и валяясь при этом на земле. — Разрешите встать, товарищ лейтенант?
— Разрешаю. — Ротный нагнулся и подал руку ефрейтору.
Несколько секунд Копылов молча смотрел на комроты, затем крепко взялся за протянутую ладонь, и командир роты, лейтенант РККА, во второй раз поставил шофера на ноги. Поднявшись, Копылов встал по стойке «смирно», и Волков протянул ему винтовку. Шофер схватил оружие, словно боясь, что ротный передумает.
— Вот так, и чтоб больше я таких истерик не видел, — подвел итог ротный. — Медведев, этот боец к тебе во взвод. Андрей Васильевич, — повернулся Волков к белогвардейцу, — что с военфельдшером? Орать на нее мне не хочется, но нам нужен врач.
— Кажется, она пришла в себя, — вместо взводного отозвался комиссар.
Гольдберг стоял на колене рядом с женщиной. Осторожно наклонившись, он заглянул ей в лицо, затем повернулся к лейтенанту.