Страница 25 из 30
Мне пришлось позаимствовать кой-какую одежду, так что, когда я появился в автомобильном салоне на Одиннадцатой авеню, меня украшала дьявольски элегантная униформа мусорщика.
Двое судебных медиков в белых защитных комбинезонах пытались стянуть облаченного в коричневую рясу покойника с руля мотоцикла. У автомата с газировкой детектив из отдела тяжких преступлений, Лонни Джейкоб, опрашивал одного из любимейших моих рок-певцов Чарли Конлана и полузащитника «Гигантов» Тодда Сноу. Взглянув на останки их седана, я лишь подивился тому, что единственным на всех троих повреждением оказалась распухшая нижняя губа поп-звезды Мерседес. Дамочка была явно не в духе и при моем появлении пулей вылетела из помещения.
Медики наконец уложили тело бандита на разодранное ковровое покрытие демонстрационного зала, и я опустился рядом с трупом на колени. Позаимствовав у медиков резиновые перчатки, я стянул с него маску. И обнаружил под ней другую — из черной резины. Маску аквалангиста. Так вот как они ушли! Под водой, используя акваланги.
Попросив у медиков телефон, я сообщил о моем открытии Уиллу Мэттьюсу. Он ознакомил меня с полным набором своих любимых ругательств и тут же начал звонить в речную полицию, требуя подкрепления.
Я стянул с лица бандита резиновую маску. Покойный был латиноамериканцем лет тридцати. В карманах пусто. Под мышкой — кобура с «береттой», серийный номер которой был стерт напильником. Взглянув на его руки и поняв, что отпечатков пальцев нам получить не удастся, я даже застонал. Я уже видел такие пальцы у крутых уголовников: бороздки на коже расплылись, как будто этот человек часто хватался за горячую водопроводную трубу.
Я нашел Лонни Джейкоба, попросил осмотреть руки покойного.
— Как по-твоему, удастся нам что-нибудь вытянуть?
— Может быть, — ответил с сомнением в голосе Лонни. — Я попробую повозиться с ним в морге.
— В чем дело, Майк? — спросил Уилл Мэттьюс, входя в салон сквозь разбитую витрину. — Ты перебежал от нас в службу уборки мусора?
— Просто решил потереться среди простых людей, выяснить, что они о нас думают, — ответил я.
— Мы сделали все, что могли, Майк, — сказал Уилл Мэттьюс, оглядывая окружавшую нас разруху. — Это чистая правда, и за нее я буду держаться. Советую и тебе повторять эти слова, когда нас начнут лупить со всех сторон.
— Конечно, — ответил я. — Тем более, что это чистая правда.
— А теперь вали отсюда и повидайся с семьей. Мой водитель тебя подбросит, — сказал Уилл Мэттьюс.
Я вышел на улицу. Дул холодный пронизывающий ветер, и все вокруг было тускло-серым. В такие дни начинает казаться, что зима не кончится никогда. И, усаживаясь в черный лимузин и думая о жене, я решил, что и не хочу, чтобы зима когда-нибудь кончилась.
Если Мейв больше не увидит весну, почему ее должен увидеть кто-то еще?
Говорят, с Рождеством в Нью-Йорке ничто сравниться не может, однако я никогда еще не видел родной город таким мрачным. Добравшись до дома и переодевшись, я повез детей в больницу. Я уже не замечал ни гирлянд, ни огней — видел только бесконечные серые ряды пустых окон, грязный бетон да пар, поднимавшийся над мостовой.
Я остановил фургончик перед больницей, вышел наружу, постоял немного, прислонившись к косяку входной двери — потому что боялся свалиться от усталости на землю. Мэри-Кэтрин провела внутрь моих ребятишек, нарядных, чистеньких, с красиво обернутыми подарками в руках. Когда наша процессия двигалась по коридору, даже у видавших виды медицинских сестер выступали слезы на глазах.
— Постойте-ка, — спохватился я и похлопал себя по карманам. — Запись школьного праздника. Я забыл…
— Вот она, Майк, — сказала Мэри-Кэтрин, протягивая мне пластиковую коробочку.
Я собрался в который раз поблагодарить ее, но Мэри-Кэтрин вдруг сказала:
— Передайте Мейв, что я люблю ее. Я побуду в холле, позовите, если понадоблюсь. Ступайте.
Рядом с креслом-каталкой Мейв стоял на коленях Шеймас. Я увидел Библию в его руках, и у меня ком подступил к горлу. Шеймас провел пальцем по ее лбу — крест-накрест. «Соборование? — подумал я. — Но почему сегодня?!»
Шеймас захлопнул Библию, крепко обнял меня.
— Пусть Бог даст тебе силу, Майк, — прошептал он мне на ухо. — Твоя девочка — святая. И ты тоже.
Он помолчал.
— Я скоро вернусь. Мне нужно глотнуть свежего воздуха.
Видимо, до этой минуты сердце мое все еще не разорвалось, потому что, когда Мейв обняла Крисси и Шону, я почувствовал, как что-то в нем лопнуло, точно гитарная струна.
Это несправедливо. Мейв каждое утро делала зарядку, всегда ела вовремя, не курила. Я прикусил губу, ощущая, как мою грудь распирает жгучая боль.
И тут, когда мой старший сын Брайан помог Мейв перебраться на койку и поставил кассету с записью школьного праздника, произошло нечто невероятное. Мейв рассмеялась. Это было не благовоспитанное хихиканье, а громкий, счастливый смех. Я подошел к ней, взял за руку.
В следующие десять минут больничная палата просто исчезла, мы словно сидели с ней дома, на продавленном диване, и смотрели один из наших любимых черно-белых фильмов.
— Какие же вы молодцы! — сказала наконец Мейв и похлопала детей по протянутым к ней ладошкам. — Беннетты срывают аплодисменты! Я горжусь вами, ребята.
— Что это вы тут расшумелись? — спросил вернувшийся Шеймас.
Он подошел к Мейв, поднес к губам и поцеловал ее ладонь.
— С Рождеством, — сказал он и положил на ее подушку золотистую коробку шоколадных конфет «Годива».
И тут же выступили вперед Джулия с Брайаном, державшие вдвоем одну маленькую бархатную коробочку. Мейв, открыв ее, улыбнулась снова — да так, словно болезнь покинула ее навсегда. В шкатулке лежала золотая цепочка с кулоном, на котором было выгравировано «МАМА № 1».
— Мы все на нее деньги копили, — сказал Брайан. — Даже малыши.
— Вот и дальше всегда все делайте вместе, ребята, — сказала Мейв бодро, пересиливая смертельную усталость. — Чем больше рук, тем легче ноша, а если мы с вами чем и богаты, так это количеством рук. Маленьких рук и больших сердец. Я так горжусь вами. Папа покажет вам подарки, которые я для вас припасла. С Рождеством! И помните: я люблю вас всех.
Шеймас повез детишек и Мэри-Кэтрин домой. Я закрыл дверь палаты, присел рядом с Мейв, обнял ее. И держал ее за руку, глядя на наши соприкасавшиеся обручальные кольца.
Потом я закрыл глаза и представил Мейв в отделении неотложной помощи — в первые дни нашего знакомства. Она и тогда, вспомнил я, вечно держала кого-то за руку. Скольким же людям отдавала она свою душу — и мне прежде всего.
Когда около полуночи я встал, чтобы размять затекшую спину, Мейв широко открыла глаза и стиснула мою ладонь.
— Я люблю тебя, Майк, — с усилием произнесла она.
«О боже! — подумал я. — Не сейчас. Только не сейчас!»
Я потянулся к кнопке вызова медицинской сестры, но Мейв покачала головой, и по ее измученному лицу покатилась слеза. А потом она взглянула мне в глаза и улыбнулась. И мне показалось, что Мейв уже видит тот дальний край, куда она готова отправиться — в свой последний путь.
— Будь счастлив, — сказала она. И выпустила мою руку.
Когда ее пальцы соскользнули с моей ладони, мне показалось, что внутри у меня что-то разорвалось, оставив пустую дыру.
Я подхватил падавшую навзничь Мейв. Грудь ее больше уже не поднималась и не опадала. И я опустил ее голову на подушку, мягко, как в первую нашу брачную ночь.
Я стоял, хватая ртом воздух, а больничная палата вращалась вокруг меня. Было такое ощущение, словно меня ударили под дых. Все, что когда-то делало меня счастливым, — каждую улыбку, каждый закат, каждую надежду, все хорошее — вышибло из моего сердца навсегда.
Я погасил свет и прилег рядом с женой. Для чего мне теперь жить? — думал я в тоске.
Я нашел руку Мейв, нащупал холодное обручальное кольцо. Вспомнил слезы счастья, выступившие на ее глазах — в маленькой церкви, где нас венчали, — когда я надел это кольцо ей на палец.