Страница 46 из 71
Мать Реймонда добивалась от него желаемого теми же методами, какими она добивалась желаемого от Джонни Айзелина. Отец Реймонда был неисправимым мечтателем, когда надеялся, что, повзрослев, она откажется от своих честолюбивых замыслов.
— Буду рад поехать с тобой этим летом в Европу, мама.
— Прекрасно. Мы отплываем 15 июня, в полдень. Мой офис перешлет тебе сведения о маршруте и отелях, а также перечень встреч, деловых и личных. Ты не хочешь встретиться с Папой Римским?
— Нет.
— В таком случае я сделаю это одна.
— Что еще?
— Не правда ли, фаршированное устрицами мясо восхитительно? Есть его — это просто какое-то чувственное наслаждение! Удивительное сочетание — мясо и устрицы. Знаешь, Джонни все время ест это блюдо.
— Я так и думал.
— Есть что-нибудь, что я могу сделать для тебя в Вашингтоне, дорогой?
— Нет. Спасибо. Хотя, постой. Пожалуй, можешь. У меня есть друг…
— Друг? У тебя есть друг? — Она прекратила жевать и даже положила вилку.
— Ирония — дешевый костыль для юмора, мама.
— Пожалуйста, прости меня, Реймонд. Я не хотела иронизировать, поверь. Просто очень сильно удивилась. Ни разу в жизни ты не упоминал ни о каких друзьях. Я очень, очень рада, что у тебя появился друг. Можешь не сомневаться, дорогой, что если я могу помочь твоему другу, то с огромной радостью сделаю это. Кто он?
— Он из Вашингтона, майор разведки.
Мать достала удобный в работе блокнот с отрывными листами.
— Фамилия?
Реймонд назвал.
— Окончил Военную академию?
— Да.
— Наверно, хочешь, чтобы ему присвоили звание полковника?
— Было бы неплохо. Только если это можно сделать без того, чтобы в его личном деле появился штамп «ПВ».
— Что еще за «ПВ»?
— «Политическое влияние».
— Конечно, в его личном деле появится штамп «ПВ»! Ты в своем уме? Что плохого в том, если в министерстве станет известно, что у него есть влиятельные союзники там, где нужно? Боже мой, Реймонд, если бы некоторые наши крупные военные деятели не имели «ПВ», они остались бы просто компанией самых старых младших лейтенантов за всю военную историю. Клянусь богом, Реймонд, — раздраженно продолжала его мать, свирепо набрасываясь на большой пирог с крыжовником и сладким кремом, — иногда мне кажется, что ты самый наивный на свете молодой человек, и, читая твою колонку, я убеждаюсь, что так оно и есть.
— Что не так с моей колонкой?
Она вскинула руку.
— Не сейчас. Мы обдумаем преобразование твоей колонки в июне, на борту корабля. А сейчас давай сделаем твоего друга новоиспеченным полковником. — Она просмотрела свои записи. — Есть что-нибудь… ну, негативное касательно него, что мне следует знать?
— Нет. Он прекрасный офицер. Его отец, и дед, и прадед — все были безупречными офицерами.
— Ты знаешь его по Корее?
— Да. Он… Он возглавлял патруль.
Реймонд заколебался, потому что упоминание о патруле заставило его снова вспомнить об этой грязной медали, о том, как много она значила для матери и Джонни Айзелина, как глупо мать вела себя в Белом доме и позже, каким идиотом Джонни выглядел перед всеми этими камерами во время того проклятого, показушного, мерзкого, пропитанного лицемерием завтрака, где его унижали все кому не лень. Внезапно до Реймонда дошло, что он имеет возможность не только помочь Марко, но и слегка потрепать матери нервы, а Джонни врезать прямо между глаз носком сапога, к которому пришпилена медаль. Черт возьми, может же сам Реймонд, в конце концов, получить хоть какое-то удовольствие от этой проклятой медали? Он постарался успокоиться, чтобы мать не почувствовала подоплеки его колебаний и не свернула разговор.
— В чем проблема? — спросила она.
— Ну, вообще-то есть одна вещь, которую армия может воспринять как негативную. Она касается прошлого. Думаю, сейчас у него все в порядке.
— Он голубой?
— Ха!
— Это, конечно, мелочь. Ты думаешь, что сейчас у него все в порядке?
— Да.
— Ты не считаешь, что следует рассказать мне, в чем дело?
— Мама, ты планируешь на съезде партии в будущем году протолкнуть Джонни на роль кандидата в президенты?
— Реймонд, мы будем делать твоего друга полковником или нет? Не думаю, что это может хоть как-то пригодиться Джонни в его борьбе за президентство. Кроме того, я рассчитываю продвинуть его на вторую роль.
— Он будет участвовать в предварительных выборах будущей весной?
— Вряд ли. Его влияние и без того очень велико. Я не нуждаюсь в том, чтобы Джонни с кем-то соперничал ради увеличения своей популярности. Теперь… Вернемся к твоему другу-майору. Что за негатив, о котором ты говорил?
Реймонд сложил на столе перед собой руки.
— За прошедший год он дважды лежал в военных психиатрических больницах.
— О, всего-то, — саркастически протянула она и пожала плечами. — А я-то думала, что речь идет о серьезной проблеме. Господи, Реймонд! Психушка! Ты когда-нибудь видел, чтобы это заносилось в личное дело?
— Это не совсем то, что ты, возможно, думаешь, мама. Видишь ли, из-за того, что он пережил в Корее и о чем никак не может забыть, его неотступно преследуют ночные кошмары.
— Свихнулся?
— То, что с ним произошло, может у кого угодно вызвать ночные кошмары. Фактически это может даже у тебя вызвать кошмар, если тебе рассказать.
— Почему?
— Потому что это происходило на самом деле, и я тоже завяз в этом по самые уши.
— Каким образом?
Ну, тут он и объяснил ей. Когда Реймонд закончил рассказывать, что Марко решил добиваться военного суда над собой за то, что Почетная медаль, возможно, была присуждена Реймонду в результате фальсификации и сговора — он объяснял все с огромным, глубоким удовлетворением, смакуя каждое слово и каждый потрясенный взгляд матери, — ее лицо стало цвета молока, а руки дрожали.
— Да как он смеет?
— Ну, мама, это его долг. Неужели ты не понимаешь?
— Как смеет этот ничтожный, бесполезный, грязный солдафон, к тому же псих… — Она задохнулась от ярости.
Сила ее гнева напутала Реймонда. С высоты двух футов мать грохнула кулаком по столу. Стаканы, тарелки и серебро подскочили, а полный воды кувшин упал на пол и разбился. Все в зале уставились на нее, некоторые даже приподнялись со своих мест. Официант метнулся к столу, опустился на четвереньки и засуетился над промокшим ковром и осколками стекла. Она со злобной силой пнула его ногой в бедро.
— Убирайся отсюда, лакей! — выкрикнула она. Официант медленно встал, не спуская с нее взгляда и быстро, поверхностно дыша. Потом он резко развернулся и ушел. На верхней губе у матери проступили капли пота. Она тоже встала, тяжело дыша. — Я помогу твоему другу, — заявила она с почти безумной яростью в голосе. — Я помогу твоему другу оклеветать и уничтожить американского героя. Я буду аплодировать ему, плюющему на наш флаг.
С этими словами она покинула Реймонда, быстро прошагала между столиками и служителями, отталкивая некоторых плечом. Реймонд провожал ее взглядом, чувствуя, что снова проиграл, но не понимая меры своего проигрыша. Нельзя, однако, сказать, что он сильно расстроился, поскольку постоянно испытывал ощущение потери.
Его мать направилась в офис управляющего отелем, отмахнулась от его секретарши и распахнула дверь у нее за спиной. Заявила, что она жена сенатора Джона Йеркеса Айзелина и будет очень обязана собеседникам менеджера, двум благоухающим парикмахерской бизнесменам с гвоздиками в петлицах, если они покинут помещение. Они извинились и тут же вышли, опасаясь, как бы их не объявили коммунистами. Она заявила управляющему, что ей понадобятся его офис и его телефон и нужно, чтобы никто сюда даже носа не сунул, поскольку у нее возникла срочная необходимость поговорить с министром обороны в Пентагоне. И что, если он отправится на коммутатор и лично проследит, чтобы ее соединили с министром, а также, стоя за плечом оператора, обеспечит, что никто не подслушает разговор — что было бы вполне естественно и по-человечески понятно в сложившихся обстоятельствах — то все это и ею самой, и ее мужем, сенатором Айзелином, будет расценено очень высоко; фактически как выполнение патриотического долга.