Американка

Это случилось в разгар нашей утренней тренировки. Она вышла из кустов, с шумом и треском, словно зверь. Мы поначалу решили, что это лось или еще кто, но не успели как следует испугаться, а она уже стояла перед нами — сама не представилась, но спросила, почти строго, кто мы такие и что здесь делаем.

Она застала нас врасплох. Фрекен Эндрюс на вид было лет пятьдесят-шестьдесят, и нам она показалась старой, и Сольвейг и мне. А еще — какой-то светлой. Светлые волосы, светлая кожа, худая и хрупкая, какими бывают некоторые ухоженные дамы, знаете. Она говорила быстро, нервно и не переводила дыхание между фразами. Порой на лице ее проступал пот, щеки и лоб горели, словно от возбуждения, как в игре — во взрослой игре.

Позже мы узнали, что у фрекен Эндрюс была и другая манера говорить. Не совсем иная, но у нее было много разных голосов — в зависимости от ситуации. Она могла быть совсем другой — в другом месте, куда нас не пускали. Но это мы поняли только позже. Место, где она была не такой, какой говорила, что хочет быть для нас. Нашей крестной.

Но тогда Сольвейг, у которой было обостренное чувство справедливости, впервые возмутилась по-настоящему.

— Насколько мне известно, в этой стране одни законы для всех.

— Вот как, значит, общественный пляж ЗДЕСЬ, — прощебетала беззаботно фрекен Эндрюс. — Значит, я пришла правильно.

Так это началось.

Наша крестная. Фрекен Эндрюс. Она сказала, что любит воду и игры на воде, но не умеет плавать. Не согласимся ли мы немного поучить ее? А в ответ она научит нас тому, что умеет, — много чему, например английскому языку. С оксфордским произношением к тому же.

— You must understand, girls, — сказала фрекен Эндрюс, стоя в купальном халате и удобных сандалиях на деревянной подошве, — that I am the only one here who speaks proper English.

О Господи, как это прозвучало в тишине у озера! Это прозвучало дико.

Мы, девчонки, уставились на нее и не знали, смеяться нам или отнестись к этому серьезно. С одной стороны, это было похоже на радостное лосиное ржание, с другой — фрекен Эндрюс держалась с нами искренне и сердечно. И явно желала нам добра.

— А чо это? — выпалила Сольвейг, на местном диалекте, на котором изредка разговаривала.

— А вот теперь я не понимаю того, что слышу. — Фрекен Эндрюс склонила голову набок и забавно прищурилась.

— Она говорит, — объяснила я, давясь от смеха, потому что мы прибегали к местным фразочкам ради смеха, — что она ничего не понимает.

— Это означает, — пояснила фрекен Эндрюс, — что я здесь единственная, которая говорит на правильном английском. Хотя скоро могу оказаться и не одна, — и подмигнула нам, — если вы пожелаете, конечно.

— Язык будущего! — крикнула фрекен Эндрюс, сбросила с себя одежду и оказалась перед нами в старомодном бюстгальтере и огромных панталонах.

— Пойдемте! — крикнула она и шлепнула себя по боку. — Плюх в воду!

А потом — мы не поверили своим глазам — сбросила бюстгальтер, стянула панталоны — разве вы не говорите „панталоны“ здесь в Поселке? — и с криками сиганула в воду, так что голос ее разлетелся эхом по окружавшему озеро лесу, где, возможно, были и другие зрители.

В воде с фрекен Эндрюс. А потом и с Сольвейг. Мы барахтались там и пытались методически структурировать наши планы на будущее.

— Завтра, — сказала фрекен Эндрюс, намотав на голову тюрбан из красного полотенца, — снова будет занятие.

Мы сразу поняли, что она немного с приветом. Ну и пусть. У нас был легкий нрав, у Сольвейг и у меня. Не каждый день появлялись незнакомые придурочные тетки со странными требованиями. Она нам понравилась. Мягко скажем. Но дальше было хуже. Увы.

„Cat is ru

Мы старательно учились. И хихикали, хихикали, хихикали. На следующее утро она снова пришла. И на следующее. Какое-то время все шло хорошо.

— А теперь, девочки, устная речь.

— А теперь, девочки, плюх в воду.

Фрекен Эндрюс. Мы научили ее плавать по-лягушачьи, кролем и баттерфляем, по крайней мере азам этих стилей, но большей частью на суше. В воде все шло не так гладко; оказалось, что фрекен Эндрюс не способна применить то, что она называла „теорией“, на практике, в воде.

Да она и не больно старалась.

— Меня несет течением, — шутила она, выпрыгивая из воды и показывая грудь.

Такой вспоминается фрекен Эндрюс в лучшие дни.

— Безнадежная это затея! — кричала фрекен Эндрюс нам из озера и, забыв, чему ее учили, молотила руками и ногами, а голый зад идиотски торчал из воды, пока она пыталась кое-как грести по-собачьи. Фрекен Эндрюс упрямо плавала нагишом, ссылаясь на принципы эвритмии.

Как уже говорилось. Это была ее придурь, она вообще была с причудами. Но мы относились к ней лояльно, с незыблемой лояльностью.

У нас была своя собственная жизнь. Эта жизнь во многом противоречила той, которую вели в доме кузин или вообще в Поселке. Она была полна значения. Слишком полна значения, чтобы открывать ее посторонним.

Так что ей незачем было просить нас никому не рассказывать о ее существовании, это и так было нашей самой главной тайной.

— Ловите день, — говорила она еще. — Вы можете делать что хотите.

Она учила нас тому, что можно разорвать рамки и делать что хочется. Что угодно.

И рассказывала по-английски нам о Пондеросе, том ранчо в Америке, где жили вы и другие ее племянницы, ее настоящие крестницы, объясняла она. Она рассказывала о своих племянницах — о тебе, о Никто, об Эдди, это звучало словно сказка. У нее было превосходное оксфордское произношение, мы слушали, но не так благоговейно, как ей казалось. Видишь ли: Америка, Пондероса — нам это ни о чем не говорило. Но, возможно, мы немного ревновали к вам, уже тогда.

Мы понимали, что вы — настоящие крестницы и племянницы, — вы нас обскакали, без сомнения.

— Ни на каком ранчо мы не жили, Рита, — вставила тут Кенни. — Господи, Рита, чего только такие люди не выдумают! Она все просто нафантазировала — о нас, с самого начала. Это ее выдумки. У нее их было полным-полно, и она ничего другого и видеть не желала. Ну, рассказывай дальше, я хочу дослушать до конца. Хотя мне кажется, что я знаю…

— А потом, — продолжила Рита, — все пошло наперекосяк. Началось с того, что мы увидели ее в Стеклянном доме и догадались, кто она такая. Что она и есть баронесса. Из Стеклянного дома. Этого проклятого дома. Одного из самых красивых на Втором мысе.

— Она нас обманула, — сказала Сольвейг, когда мы увидели ее оттуда, из сада. — Ведь так, Рита?

— Ну, — пробормотала я. — Может, она просто не захотела рассказать. Пока. Может, это игра такая.

Дуры мы были: все знали и все же на что-то надеялись. Тогда-то мы стали ждать от фрекен Эндрюс всякого разного. Ждали, например, что она пригласит нас в Стеклянный дом. Или признается во всем. Даст нам знать. Мы, конечно, виду не показывали, но это висело в воздухе. Но фрекен Эндрюс ничего не замечала. Мы, возможно, даже вообразили себе, что в этом-то и был основной смысл игры. В том, чтобы она взяла нас к себе. Да, черт побери! Кто знает? Лягушка превращается в принцессу, и все такое.

— Welcome, girls, to my lovely garden.

— Добро пожаловать, девочки, в мой прекрасный сад.

Ее прекрасный сад. Что она пригласит нас туда.

Итак, я сделала ошибку. Это случилось довольно скоро. Я осмелилась сказать фрекен Эндрюс, что нам с Сольвейг кое-что известно. Что мы знаем, что фрекен Эндрюс на самом деле никакая не фрекен Эндрюс. Что это была игра. Я сказала это как бы в шутку, как бы мне хотелось, чтобы фрекен Эндрюс поняла, что мы с Сольвейг девочки смышленые.

Что она может гордиться, что выбрала в друзья таких смышленых подростков. „Мои крестницы“ — так обычно она нас называла.

И я ей сказала, потому что хотела продвинуться хоть на шаг вперед во взаимном доверии. Но ничего из этого не вышло. Еще бы! Фрекен Эндрюс, возможно, поняла больше, чем я рассчитывала. И что же? Да, она совершенно не поняла моих намерений.