Страница 72 из 81
Абрек развернулся, зашарил глазами по стволам деревьев с кустарником, пальцы его не переставая раздергивали мешочек с порохом, но казака, подавшего голос, он по-прежнему не замечал. Панкрат окликнул преследователя еще раз, он звал его по одной причине – тот был соперником, значит, имел право на честный поединок. Он подождал, пока противник зарядит ружье.
– Где ты прячешься, гяур, – чеченец наконец настроил ружье, в поисках цели поводил дулом по зарослям. – Выходи, поговорим по-мужски.
– Здесь я, медвежий выпестыш, не туда смотришь.
Казак вышел из-за карагача и, не опуская пистолета, сделал пару шагов навстречу сопернику. Тут же последовал выстрел, пуля чиркнула по щеке Панкрата, оставив на ней длинный след. Он присел, но в следующий момент трезвая мысль принудила его напружиниться. Больше чеченцу палить было не из чего, да он и сам это понимал, выдергивая из ножен турецкую саблю.
– Неверный гяур, я разрублю тебя на куски, как паршивого барана, – оскаливая зубы, брызнул он белой пеной. – Ты был у ручья, ты посмел разговаривать с моей невестой.
– Да, с прекрасной Айсет беседовал я, – не нашел нужным отпираться казак. Он смахнул рукавом черкески кровь с лица и добавил с нотами превосходства в голосе: – Завтра я переправлю любимую девушку на левый берег, и она станет моей женой.
– Этого не будет никогда!
Абрек прыгнул вперед, он был похож на медведя, поднявшегося на задние лапы, сабля в мощных руках казалась игрушечной, она полосовала воздух, отпечатывая в нем ослепительные высверки. Казак не стал дожидаться, пока его разделают на шашлык как безропотное животное. Вскинув пистолет, он нажал на курок. Но Аллах, как перед этим и христианский Бог, тоже был на стороне своего, или счел, что оба претендента имели на невесту равные права, потому что пуля лишь содрала кожу с обритого виска чеченца, прибавив ему бешенства.
Рев раненого зверя огласил окрестности, противник рванулся к Панкрату, занося саблю над головой, тот едва увернулся от удара, успев подставить шашку. А чеченец уже накапливал силы для нового броска, упорно приближаясь к Панкрату, он закрутил оружие в невероятной карусели. Умения у него было не отнять, впрочем, искусством джигитовки владели почти все кавказские воины. Когда до казака осталась пара шагов, незадачливый жених вдруг сунулся ему навстречу, пытаясь острием дотянуться до горла.
Панкрат куницей шмыгнул в бок, принудив противника полоснуть саблей по стволу карагача, а сам моментально принял боевую стойку. Он собрался с маху раскроить тяжелый затылок, но тут же отпрянул назад. Казак не ожидал такой прыти от соперника, с разворота пустившего оружие плашмя, намереваясь пройтись поперек его туловища. Снова оба поединщика затанцевали друг перед другом в смертельном танце, норовя подловить момент, чтобы подсечь врага наверняка.
Панкрат понимал, что стоит джигиту подобраться к нему вплотную, и бой можно будет считать законченным, такой силы ударов он не встречал ни у кого. Он попытался собраться с мыслями, но этого не получалось, противник не давал возможности принять верное решение, принуждая лишь защищаться. Будоража лесную чащобу грозным рычанием, он напирал разъяренным зверем.
И вдруг отдушина высветилась, она была связана с воспоминаниями отца о войне. Панкрат отвлек внимание соперника ложным выпадом, выхватил из ножен кинжал и метнул его в грудь абрека. Этот прием в здешних местах был неизвестен, чеченцы, как и казаки, им никогда не пользовались, предпочитая применять клинки не как метательные снаряды, а прямо по назначению.
Это было поразительно, но чеченец и здесь сумел среагировать, отбив кинжал кривым лезвием. И все-таки он не рассчитал, от неловкого движения рукоятка сабли вывернулась из пальцев, и оба клинка упали на землю. Казак рванулся вперед, чтобы нанести завершающий удар, заметив, что рука разбойника метнулась к ножнам на поясе, он с лету полоснул по ней. Широкая ладонь замерла на костяной ручке кинжала, уцепившись за нее железной хваткой. Чеченец вскинул обрубок кисти и издал душераздирающий вопль, от которого по телу Панкрата забегали мурашки. Чтобы прекратить надсадный вой, он воткнул острие шашки под газыри на черкеске соперника и провернул лезвие в ране.
– Гяу-ур-р… я ненавижу тебя, – прохрипел умирающий, не сводя раскаленного взгляда с казака. – За меня отомстят.
Абрек наклонился набок, его глаза утратили живой блеск, выставив вперед кровоточащий обрубок, он упал под корни карагача. Но даже мертвым он казался огромным медведем, готовым вновь выпустить наточенные когти.
Панкрат подобрал свой кинжал и повернулся лицом к тропе, от которой доносился быстро приближающийся собачий лай со злобными нотами в нем. Поединок нельзя было считать законченным, он продолжался предсмертной угрозой поверженного врага. Но мрачное намерение пса не испугало казака, ему не хотелось лишний раз орошать шашку кровью, но другого выхода не было, потому что чеченские волкодавы, стерегущие отары овец, были копией своих хозяев. Они разрывали на куски любое живое существо, посягнувшее на их свободу или территорию, редко прислушиваясь даже к окрикам чабанов.
Вот и сейчас лохматый кобель ростом с годовалого теленка с разбега взметнулся в воздух, целясь оскаленной пастью под подбородок человека. Под собранным в гармошку черным носом клацнули острые клыки, зверь на лету подвернул рыластую морду, норовя покрепче вцепиться в горло человеку. Он забыл про свои сильные передние лапы, одним ударом сбивавшие жертву с ног.
Панкрат всадил кинжал как раз между ними, ощутил, как затрепетала жизнь на острие клинка, как принялась собираться она в воспаленную точку, от которой даже ручка булатного оружия показалась горячей. Пес рыкнул смертельно раненным барсом, соскользнул с лезвия под ноги казаку и забился в конвульсиях.
Молодой урядник перевел дыхание, прислушался к лесным шорохам, к шелесту листвы на деревьях, но кроме этих шумов больше ничего не было слышно. Скорее всего, салаты – намазы, во время совершения которых правоверные казаки на кордонах тоже приступали к обильной трапезе с добрыми порциями чихиря, еще не закончились, и путь на другую сторону Терека по-прежнему был свободен.
Панкрат не стал по обыкновению заметать следы, ему показалось, что после тяжелого поединка дотащить до реки два огромных трупа, чтобы пустить их по течению, было бы не под силу даже былинному казаку Мингалю. Перейдя открытое пространство до поросшей осокой заводи, он разделся, собрал одежду в узел, поднял его над головой и вошел в воду. Прохладные струи ударили по мышцам, расслабляя их, заодно вымывая и унося вниз по течению ядовитый накал страстей, делая тело вновь упругим, готовым к преодолению бесконечных препятствий, поселившихся вместе с вольными людьми на пологих берегах строптивой горной реки.
Новый день только набирал обороты, заставляя воспрявшую ото сна живность шустрее исполнять природные обязанности. На кордоне близ станицы Стодеревской казаки уселись в кружок вокруг котелка с кашей, приготовленной на костре, разведенном возле вышки. В теплое время года о русской печке, находившейся в избушке, дозорные забывали, переходя на походный образ жизни или разбредаясь обедать по родным куреням.
Сегодня кашеварил Ермилка, он сменился с ночного караула и сразу взялся за приготовление пищи. Около него крутился посыльный с кордона, находящегося по другую сторону станицы, его с важной вестью прислал есаул, руководивший службой на постах.
– Пантелейка, присаживайся до казаков, я тебе накладу, – сказал ему Ермилка, который готовился поджаривать на вертелах куски баранины.
– Да я тут подожду, – кидая жадные взгляды на мясо, облизывал губы посыльный, щупловатый малолетка. – Все равно теперь не к спеху, пока то да се.
Кашевар молча сунул пустую чашку ему в руки, и Пантелейка уныло поплелся к казакам.
– Расскажи поподробнее, что у вас случилось, – попросил его урядник Панкрат Дарганов.
Он недавно проснулся и толком не успел осмыслить новости.