Страница 51 из 60
— Ты все еще слышишь голос? — спрашивает Якоб, просто чтобы спросить что-нибудь и развеять чувство, накрывшее теперь обоих.
Гектор секунду стоит молча, по-прежнему держа руку на корпусе самолета, как будто гладя живую собаку.
— Нет, сейчас нет, — говорит он, качая головой. — Но звук шел откуда-то отсюда, я уверен.
Якоб уже открывает боковую дверь. Шасси поскрипывают, когда он пробирается внутрь.
Четыре одноместных сиденья, установленные лицом в разные стороны, ждут пассажиров, которые никогда не поднимутся на борт. Белая кожаная обшивка потрескалась, как пережаренная хлебная корка. Воздух спертый, как будто здесь много лет никого не было. Якоб направляется к кабине пилота, спрятанной за еще одной дверью. Он смотрит на собственные руки, берущиеся за металлическую ручку, и вздыхает, прежде чем открыть. Ты ошибаешься, папа, говорит он сам себе и тянет ручку вниз.
— Ну, что там? — спрашивает Гектор снаружи голосом ребенка, у которого не хватает смелости зайти в дом с привидениями.
Никакие лыбящиеся скелеты не поджидают Якоба. Самолет не проклят, не заброшен и не разбит. Якоб улыбается, играя с приборами. Сам вид чего-то знакомого его искренне радует. И он изо всех сил старается не обращать внимания на локоть, который каждые полсекунды напоминает ему об опасности. Аккуратно сложенная карта полета лежит на сиденье второго пилота. Якоб проводит пальцами по темно-синим линиям, разделяющим схемы захода. Половина слова «ангилья» напечатана ярко-желтым по мелованной бумаге. Он представляет себя на месте пилота, а рядом — Лору. Ее синие глаза. Ее зубы, прикусывающие нижнюю губу, когда она смеется своим особенным смехом. Призраки. Лобовое стекло покрыто птичьим пометом и перьями.
Якоб собирается выходить, но тут замечает на стальном полу белый прямоугольник.
Это полароидный снимок, который настолько выцвел, что на нем не осталось ничего от жизни, когда-то пойманной со вспышкой. Якоб поднимает фотографию, и его передергивает. Он быстро возвращается по салону и выбирается наружу.
Гектор сзади кладет обе руки ему на плечи, как человек, долго готовивший сюрприз.
— Мы возвращаемся.
Он хмурится, как будто сам еще не верит в то, что говорит.
Якоб смеется:
— Ты настолько хорошо плаваешь?
— Мы оба возвращаемся. Тут есть лодка, прямо за избушкой. Я проверил.
Гектор неловко переминается с ноги на ногу. Птицы кричат, чувствуя в Перехватчике что-то, что он сам до конца в себе не признает.
— Здесь ничего нет, — продолжает он. — И никого.
А самолет — ну подумаешь.
— Ты иди, — говорит Якоб, отступая. Сигнал тревоги уже надрывается в полную силу. — Я остаюсь.
Гектор достает из-за спины пистолет с таким видом, с каким виноватый любовник достает букет, похищенный в чужом саду.
— Мы оба идем.
— Да как мне тебе объяснить, — начинает Якоб, глядя в черное дуло.
— Не стоит, — отвечает Гектор, собираясь с духом теперь, когда он достал свой секрет. Ему нравится ощущение пальца на курке. Уютно. Никто больше не будет им командовать. — За тебя объявили награду. Пятьдесят тысяч долларов. Кажется, твоя мать объявила.
Теперь Якоб начинает смеяться. Против воли его тело сотрясают приступы хохота, и сдерживать их нет никаких сил. Его глаза слезятся, живот начинает болеть. Семейство игуан, жмущихся друг к другу под искалеченным самолетом, уползает в джунгли в поисках более надежного укрытия.
— Моя мать? Послушай, ты за кого меня принимаешь? За беглого преступника?
— Кое-кто считает, что это ты убил всю свою семью. И бежал, чтобы замести следы.
— Мой брат тоже любил пушки. Короче, я остаюсь.
Гектор взводит курок. Он качает головой:
— Лодка стоит вон там. Мы можем встретиться с журналистами уже через…
Якоб, не разбирая дороги, бросается в джунгли. Он цепляется за спаскомплект, как за футбольный мяч, за талисман, который защитит его от пуль, — пули, он знает, последуют.
Бах! Первый выстрел приходится в пальму, мимо которой он пробегает. Вздрогнув, Якоб спотыкается и падает. Затем вскакивает, слыша дыхание Гектора поблизости и новый щелчок курка. Якоб бросается прочь с тропинки, в заросли, где двухметровые банановые пальмы стоят как зеленые часовые, накрывая джунгли листьями.
— Не беги, — кричит Гектор, который явно никогда не пробегал больше десяти метров за раз. — Иначе будет пло…
Раздается громкий треск, как будто кто-то взмахнул хлыстом, а следом за ним такой пронзительный вопль, что Якобу кажется, что где-то плачет ребенок. Он поворачивается и видит, что Перехватчик извивается на земле, пытаясь высвободить ногу из чего-то, напоминающего грубо сделанный медвежий капкан. Острые, как скальпель, бамбуковые зазубрины впились в его щиколотку с обеих сторон.
— Черт, сними с меня эту хрень, сними ее! — стонет Гектор, не зная, как лучше поступить — потрогать ловушку или закрыть глаза.
Якоб смотрит на пистолет, все еще зажатый в руке Гектора.
— Выбрось эту штуку, — говорит он. — Тогда я тебе помогу.
— Да ты просто бросишь меня здесь, — шипит Гектор, целясь в лицо Якоба.
Я кое-что понимаю в таких ситуациях, негромко замечает Авраам из-за плеча. Я знаю, как эта история закончится. Я тебя предупреждал. Якоб не слушает его и подходит ближе к Перехватчику, наплевав на угрозы.
— Если ты застрелишь меня, то не выберешься один на этой лодке живым.
Два случайных попутчика рассматривают друг друга с полуметра. Оба одновременно замечают, что птицы затихли, и медленно поворачивают головы к той части джунглей, куда не проникает свет.
Оттуда появляется силуэт в цилиндре, с палкой с серебряным набалдашником.
— Я же говорил, — обращается Штурман к Якобу с победоносным блеском в глазах. — Рано или поздно сюда все возвращаются.
Французик
Остатки крови Билли смывает прибой, когда матрос причаливает к берегу. В ушах Французика все еще стоит злой, издевательский голос, почти заглушая чувство вины за то, что он убил своего напарника.
— Даже слушать не хочу, — сказал Билли-бой, когда Французик потребовал, чтобы они развернулись и проверили, не осталась ли черноглазая девушка в живых. — Мы плывем отсюда. Скоро береговая охрана пристанет к Андерсу на «Гдыне» с вопросом, что он здесь делает. Ты этого хочешь дождаться, умник?
— Она жива, — протестовал Французик, ища глазами сквозь бесконечный дождь Пёсий остров, но не видя суши. — Она могла выплыть.
— Ты обкурился своей дури, идиот. Она не подводная принцесса. Заткнись давай и рули.
Французик с детства привык к обзывательствам. Толстяк. Тупица. Придурок. Когда он познакомился с Билли-боем, тот называл его жирной задницей, а иногда почему-то Золушкой. И Французик всегда пожимал плечами и улыбался, притворяясь, что эти сомнительные комплименты — своего рода грубое проявление дружбы.
Но, к своему удивлению, он почувствовал, как встает с сиденья, подстегиваемый то ли презрением Билли-боя, то ли желанием увидеть Вилли живой. Он схватил бейсбольную биту, висевшую в рубке — они пользовались ею, чтобы добивать марлина, — и обрушил ее на голову Билли-боя. Билли-бой не издал ни звука, лишь молча сполз на спину, моргая так, будто совершенно не удивился. Его бледно-голубые глаза вобрали в себя штормовое небо. Французику пришлось ударить еще три раза, чтобы глаза перестали моргать. Билли-бой тихо утонул, когда Французик сбросил его в кильватер, и не оставил следа на кипящей белой поверхности.
Тогда Французик развернул «Море тени» носом туда, где рифы жадно купались в танцующих волнах. Вода, заливаясь сквозь разбитое боковое стекло, смывала с пола липкую красную дрянь. Как будто Французик всегда был хозяином собственного судна. Как будто ничего не случилось.
Теперь Французик чувствует песок Пёсьего острова между пальцев ног и шевелит ими, как ребенок. За свою недолгую жизнь он видел, как убивают людей. Однажды Билли-бой так избил одного беглеца, что тот больше не пришел в себя. Он видел удары ножом и побои. Но никогда сам не забирал чужую жизнь.