Белый олеандр

На ней все еще была одежда для работы, хотя времени было достаточно, чтобы переодеться. Таков был намек — показать ему, что эта встреча не свидание, что она ничего не значит. Все вокруг нас, особенно женщины в ярких летних шелках, в облаке дорогих разноголосых запахов, критически оглядывали ее. Мужчины улыбались ей, восхищенно рассматривали. Мать рассматривала их в ответ, сверкая синими глазами, пока они не смущались и не отворачивались.

— Одно слово — мужчины, — сказала она. —Какими бы ни были безобразными и противными, каждый о себе воображает невесть что.

Я увидела Барри, идущего к нам через дворик, — грузное тело на коротких ногах слегка тряслось. Улыбнулся, открывая щель между передними зубами.

— Прошу прощения. Убийственные пробки.

Мать отвернулась от его извинений. Извиняться пристало только лакеям, учила она меня. Никогда не извиняйся, никогда ничего не объясняй.

В гамеланском оркестре было двадцать худеньких низкорослых мужчин, стоявших на коленях перед затейливыми резными инструментами — связками колокольчиков, гонгами и барабанами. Начал барабан, потом вступила одна из самых низких колокольчиковых гроздей. Оживали другие, постепенно рождалась и нарастала мощная масса звука. Начал появляться ритм, он ветвился и разрастался, сложный, запутанный, как лианы. Мать говорила, что гамелан создает у слушателя мысленную волну, перекрывающую все альфа, бета и тета, волну, парализующую обыденное течение мыслей и вызывающую к жизни другое, выходящее за пределы, в нетронутые зоны сознания, — как система параллельных сосудов для кровоснабжения поврежденного сердца.

Я закрыла глаза, чтобы лучше рассмотреть крошечных танцоров, пересекающих темный экран век. Они были похожи на птичек из драгоценных камней. Уносили меня куда–то, говорили со мной на языке, где нет слов для определения странных матерей с глазами цвета синего льда, уродливых квартир, сухих листьев в бассейне.

Потом публика стучала бархатными креслами и толпилась у выхода, но мать не двигалась с места. Сидела, закрыв глаза. Ей нравилось уходить последней. Она презирала толпу, этот обмен мнениями на выходе из зала или, того хуже, занимание очереди в туалет и «где вы хотите перекусить?» Это портило ей впечатление. Она все еще была в другом мире и хотела остаться там как можно дольше, чтобы параллельные мысленные потоки и дальше точили кору головного мозга, словно коралл.

— Уже кончилось, — сказал Барри.

Мать подняла руку, давая ему знак молчать. Он посмотрел на меня. Я пожала плечами. К этому я давно привыкла. Мы сидели и ждали, пока в зале не затих последний звук. Наконец она открыла глаза.

— Ну что, хотите малость перекусить? — спросил Барри. Мать не отвечала. — Вы есть хотите?

— Я никогда не ем.

Мне хотелось поесть, но если уж мать встала в такую позу, ее ничем было не поколебать. Мы пошли домой, где я открыла консервы с тунцом, а она села писать стихотворение с ритмами гамелана — о марионетках в театре теней и богах случайных совпадений.

2

Летом, когда мне было двенадцать, я любила бродить по комплексу, где располагались офисы журналов о кино. Он назывался «Перекрестки мира». Посередине, во дворике стиля двадцатых годов, стоял белый океанский лайнер обтекаемой формы, занятый рекламным агентством. Я садилась на каменную скамью и представляла, как на поручни лайнера облокачивается Фред Астер в яхтсменской фуражке и синем блейзере.

По внешнему кольцу вокруг дворика с булыжной мостовой толпились домики самых разных стилей — от братьев Гримм до Дон Кихота, — арендуемые фотостудиями, агентами по кастингу, конторами по набору текстов. Я делала наброски смеющейся Кармен, облокотившейся о севильскую дверь модельного агентства под висячей корзиной с красной геранью, гладко причесанной Гретель, метущей германские ступеньки фотостудии веником из прутьев.

Рисуя, я видела, как через эти двери то и дело проходят высокие красивые девушки, направляясь из агентства в фотостудию и обратно, оставляя здесь все свои деньги, с таким трудом заработанные разноской блюд в кафе или на другой временной работе — все ради карьеры. Жульничество одно, говорила мать, и я хотела предупредить девушек, но они были слишком красивы. Что плохого могло случиться с такими существами, длинноногими, в облегающих брючках и прозрачных летних платьях, при их ясных глазах и скульптурных лицах? Даже дневная жара не трогала их, они жили в другом, своем собственном климате.

Однажды утром в одиннадцать или около того мать появилась в дверном проеме «Синема сцен», выложенном искусственным камнем, и я закрыла блокнот, решив, что мы едем на обед пораньше. Но мы не пошли к машине. Вместо этого я повернула вслед за матерью в переулок, а там, опираясь на старый золотистый «линкольн» с расшатанными дверцами, стоял Барри Колкер. На нем был яркий клетчатый пиджак.

Едва увидев его, мать закрыла глаза.

— Пиджак отвратителен, на вас просто невозможно смотреть. Вы что, с мертвеца его сняли?

Барри продолжал улыбаться, открывая двери для нас с матерью.

— Разве вы никогда не были на скачках? Туда надо надевать что–нибудь кричащее. Это традиция.

— Вы похожи на старомодный диван, — сказала мать, усевшись. — Слава богу, никто из моих знакомых не увидит нас вместе.

Мы ехали на свидание с Барри. Я была поражена. Не было никаких сомнений, что на гамеланском концерте мы встречаемся с ним в первый и последний раз. А теперь он придерживал для меня заднюю дверь «линкольна».

На ипподроме я ни разу не была. Матери никогда не пришло бы голову повести меня в подобное место — под открытым небом, какие–то лошади, никто не читает книги, никто не думает о Роке и Красоте.

— Я бы вряд ли туда поехала, — сказала мать, устраиваясь на переднем сиденье и пристегивая ремень безопасности. — Но идея украсть этот час слишком соблазнительна.

— Вам понравится, — Барри взобрался на сиденье по колесу. — Куда лучший способ провести время, чем торчать в этой потогонке.

— Не сомневаюсь, — сказала она.

Мы поехали по автостраде Кахуэнга, повернули на север от Голливуда в Сан–Фернандо–Вэлли, потом на восток к Пасадене. Жара накрывала город, как веко.

Санта–Анита [5]лежала у подножия гор Сан–Габриэль, совершенно синего гранитного камня, похожего на приливную волну. Яркие цветочные клумбы, идеальные зеленые газоны источали в густом влажном воздухе сильный тяжелый запах. Мать шла немного впереди Барри, делая вид, что не знает его, пока не увидела, что все посетители одеты в том же стиле — белая обувь, зеленый полиэстер.

Лошади. Прекрасно отлаженные машины, стальные мускулы с металлическим блеском. Атласные куртки жокеев тоже блестели на солнце, когда они проводили по дорожкам своих скакунов. Рядом с каждым участником скачек шла лошадь–партнер постарше. Скакуны пугались детей за ограждением, косились на флаги. Горячие, сплошные комки нервов.

— Выбирайте лошадку, — сказал Барри матери. Она выбрала номер семь, белую лошадь, — за ее имя, Гордость Медеи.

Жокеи едва смогли загнать лошадей в стартовые ворота, но когда они распахнулись, множество копыт разом вонзилось в коричневую дорожку.

— Давай, Седьмая! — кричали мы. — Седьмая фартовая!

И она пришла первой. Мать хохотала и обнимала меня, обнимала Барри. Я никогда не видела ее такой — восторженной, смеющейся, помолодевшей. Барри поставил на лошадь двадцать долларов, и сейчас протянул ей выигрыш — сотню.

— Как насчет пообедать? — спросил он.

Да, мысленно умоляла я, скажи да. Ну, пожалуйста. Как она могла после всего этого отказаться в конце концов?

Мать повела нас обедать в ближайший «Серф–н–Терф», где мы с Барри заказали себе по салату и по бифштексу средней прожарки с печеной картошкой и сметаной. Мать выбрала только бокал белого вина. Это же была Ингрид Магнуссен. Она изобретала правила, которые вдруг оказывались высеченными на Розеттском камне [6], подняты на поверхность со дна Мертвого моря, вписаны в свитки времен династии Тан.

5

Парк и знаменитый ипподром в Калифорнии.

6

Базальтовая плита с надписями на древнеегипетском и древнегреческом языках, высеченными около 196 г. до н.э. Обнаружена в 1799 г. офицером армии Наполеона близ г.Розетта в дельте Нила.