Страница 10 из 143
— Молчи! — Салах грозно постучал пальцем по прилавку.
Чашка с кофе подпрыгнула на блюдце. Двое играющих в глубине бара подняли головы и застыли.
— Старших положено уважать, иначе мы стоим не больше, чем животные и нечестивцы.
— Он изменил, а я… — Искреннее чувство, основанное на былых воспоминаниях, сдавило горло Карима и не давало ему продолжать. Мальчиком он много страдал от молчания своего отца, от его долго скрываемого прошлого. От того презрительного слова, что бросали ему в лицо его школьные товарищи. Харки. [37]Это хуже, чем ругательство, несмываемое пятно. — Здесь нас не любят, чего бы мы ни сделали, а там нас не хотят.
— Тогда было другое время. Было много лжи, угроз. Люди растерялись. — Салах дружески, почти по-отечески положил руку на плечо молодого человека. — Все меняется, сынок. Сегодня и ты, и я — мы оба знаем об этом, и мы боремся. Теперь нас не так-то просто провести. Ты не такой, как он.
— Если бы только я мог доказать, что…
— Такая возможность у тебя будет. Иншалла. [38]
Неожиданный приход Мохаммеда отвлек внимание Салаха и положил конец их беседе. Эмир появился из коридора, ведущего в глубину помещения, где находились туалеты, кухня, кладовая и кабинет хозяина. Туда можно было попасть через образованный несколькими зданиями внутренний двор с выходом на соседнюю улицу.
Сухо махнув рукой, эмир сподвижников пророка пригласил собеседников следовать за ним. Он не любил показываться в баре. Прежде чем присоединиться к нему, Салах знаком попросил старичков, чтобы те присматривали за заведением в его отсутствие, а затем первым двинулся в свое логово.
На письменном столе обложкой кверху валялся раскрытый черный блокнот. Хозяин торопливо убрал его в металлический ящик, который тут же запер на ключ под неодобрительным взглядом Мохаммеда. Карим ничего не упустил из этой сцены. Похоже, праведнику хорошо был знаком этот документ, очевидно представляющий достаточную ценность, так что небрежность Салаха выглядела непростительной.
— Думаю, тебе пора пройти школу истинной веры, брат мой. — Голос сподвижника пророка прервал размышления молодого человека.
— Это было бы честью для меня, но… я не уверен, что достоин.
Мохаммед поднял руку, чтобы призвать его к молчанию:
— Прежде всего мне необходимо, чтобы ты оказал мне услугу. Если ты хорошо проявишь себя, будешь принят учеными мужами, которые щедро наделят тебя знаниями и откроют тебе путь к истине, путь Бога. — Он приблизился к Кариму. — Поедешь в Лондон.
После вечерней молитвы Карим дошел до Бельвиля, чтобы съесть кебаб. Рассеянно разглядывая пестро разукрашенный китайский ресторан на противоположной стороне улицы, он сжевал в знакомой забегаловке слишком жирный сандвич. Хозяин, с которым он немного поболтал, состоял в сети осведомителей Мохаммеда. Карим умышленно не скрывал радости по поводу своего отъезда и не делал из него секрета. Волнение, о котором, к его превеликому удовлетворению, незамедлительно узнает эмир сподвижников пророка. Мотивация у новобранцев ценилась превыше всего.
Его притворство было уместно.
Молодой человек покинул забегаловку около двадцати двух тридцати пяти; он улыбался нарочитой улыбкой и с напускной веселостью простился со своими товарищами, не разделявшими терзавшего его долгие часы беспокойства. Медленным шагом он направился вниз по улице Фобур-дю-Тампль. Многие магазины были еще открыты и вместе с барами и ресторанами извергали отбросы и клиентов на становящиеся все более тесными тротуары.
Карим не спешил, он останавливался, чтобы поглазеть на витрину, иногда возвращался. Несколько минут поболтал с одним правоверным, которого знал с тех пор, как посещал мечеть Пуанкаре. Тот показался ему очень возбужденным. Пропаганда, исподволь проводимая в молельне, начинала накладывать отпечаток на местные умы. Люди пребывали в растерянности, они уже не знали, кого слушать.
Ложь. Угрозы.
Внезапно перед Каримом возникло отражение собственного лица. Не в силах выдержать своего же взгляда, он отвел глаза. Утренний разговор в «Аль Джазире» вызвал в его воображении призрак отца. Того самого отца, который никогда не поступал так необдуманно, как он, не поддавался страху или обману. Вопреки тому, что думал этот толстый болван Салах. Просвещенный человек, обладающий реальным политическим сознанием, чьи решения вызревали подолгу, после обсуждений с матерью. Все произнесенные сегодня в баре слова бросали какую-то тень на него, и намерения Карима не смягчали стыда, который он испытывал из-за того, что дал вовлечь себя в эту игру.
И все же ему следовало освободить свой разум, чтобы начать новое дело.
Придя на площадь Республики, он свернул к бульвару Мажент, словно описывая круг, чтобы вернуться домой. Вместо этого он перешел на другую сторону недалеко от улицы Винегри и поднялся по ней от Канала и девятнадцатого округа. Углубившись в пустынный пассаж Дезир, он пересек бульвар Страсбур и остановился возле крыльца прямо перед улицей Фобур-Сен-Дени.
Он был один. Позади никого, ни пешего, ни в автомобиле.
Негромкая индийская или пакистанская музыка доносилась из редких, еще освещенных окон улочки. Прежде чем нырнуть в улицу Петит-Зекюри, где он вошел в почти пустой бар, Карим на несколько минут отдался во власть убаюкивающих звуков таблы. [39]Заказав кофе без кофеина, он стал следить за улицей.
Ни одного случайного прохожего.
Карим залпом осушил чашку, расплатился и вышел. По улице Энгиен он вновь дошел до более оживленного предместья Сен-Дени, где смешался с подгулявшей компанией и дрейфовал с ней около пятидесяти метров, подражая поведению и походке веселящейся публики. Снова несколько взглядов в темные стекла, чтобы убедиться, что никто не идет за ним, что ни одно лицо, мельком замеченное в толпе, не появилось рядом.
Никого. Настало время положить конец его странствиям.
Улица Метц, бульвар Страсбур, бульвар Сен-Дени, последний настороженный взгляд на улице Рене-Буланже, затем пересечение бульвара Сен-Мартен.
Карим быстрым шагом углубился в пассаж Мелэ, вышел на одноименную улицу и, пройдя по ней десяток метров, скрылся в переулке Орг. Там, в полумраке, он подождал. Определить точки отрыва. Места, куда можно войти одним путем, а выйти другим, чтобы заметить возможную слежку или заставить ее выдать себя.
Ну совершенно никого. Можно идти дальше.
Карим снова вышел на улицу и вскоре достиг пассажа Понт-о-Биш. Вторая точка отрыва с дополнительной трудностью — кодовым замком. Он набрал код, который знал наизусть, и исчез внутри.
— Эй, часы есть? Покурить не найдется?
Развалившийся на груде старых одеял оборванец окликнул его, когда он вышел на следующую улицу.
— Я не курю и… — Карим сдвинул рукав, — сейчас двадцать три двадцать пять.
— Двигай живей, парень.
Ему дают зеленый свет. Замечание по поводу отставания его часов послужило бы для него сигналом опасности и сорвало бы встречу. Карим прошел по тротуару еще около тридцати метров и проник в здание. Перепрыгивая через четыре ступеньки, он взлетел по лестнице на четвертый этаж и четыре раза постучал в единственную дверь, выходящую на лестничную площадку. Затем, выждав двадцать секунд, в течение которых он не отрывал взгляда от секундной стрелки, постучал еще два раза.
Ему открыли.
Внутри он обнаружил двоих мужчин с военной выправкой, в штатском, чьи физиономии говорили о работе на открытом воздухе. Тот, что повыше, был вооружен MP5SD, [40]пистолетом-пулеметом с интегрированным глушителем, и лишь проследил за ним взглядом. У него был скрытый наушник, как у оборванца внизу. Его товарищ, не более разговорчивый, чем он, проводил Карима до закрытой двери гостиной и немедленно впустил.
37
Harki (фр.) — военнослужащий вспомогательных войск французской армии в Северной Африке в 1954–1962 гг.
38
Inch’Allah (араб.) — если Аллаху будет угодно.
39
Tabla (инд.) — индийский ударный музыкальный инструмент.
40
Оружие немецкой фирмы «Хеклер унд Кох»; используется полицейскими и армейскими силами как в Европе, так и на других континентах.