Зерно А [СИ]

Я знала несколько предпосылок для таких громких заявлений. Обычно фразу «от вас у меня нет секретов» говорят либо влюбленные, либо психи, либо те, кто не исключает вашу скоропостижную смерть. Даже не знаю, к кому относится Человек-Цыпленок.

Я похолодела, боковым зрением заметив какое-то движение.

- Если вы отвечаете за свои слова, тогда прямо сейчас скажите мне, где мой брат, - внезапно осипшим голосом сказала я, глядя на Человека-Цыпленка в упор и боясь отвести глаза – увидеть то, что, даже будучи на периферии, показалось мне знакомым.

- Эмма! – Человек-Цыпленок встал, глядя в направлении странного движения. – Что я тебе говорил! Нельзя донимать гостям! – назидательно отчеканил он, судя по всему, говоря это уже не в первый раз.

- Папочка, мы пили чай с Алиной и Катей.

- Это ее куклы, - объяснил Человек-Цыпленок краем рта, и вздохнул. – Зачем ты надела на него слюнявчик?

- Алина сказала, что он ест торт, как свинтус, и велела мне надеть на него один из ее слюнявчиков. Папочка, а кто такой свинтус?

- Неопрятный поросенок, любимая, совсем как в той книжке, которую вы недавно прочитали с Алиной. А бантики? Зачем ты надела на нашего уважаемого гостя бантики?

- Это красивые бантики.

- Только красивые? Какие еще?

- Замечательные.

- Правильно, а еще?

- Изумительные.

- Умница, - похвалил Человек-Цыпленок. – Однако боюсь, Эмма, наш гость согласился надеть эти изумительные бантики исключительно для того, чтобы не огорчить тебя.

- Нет! Ему понравились бантики! Он сам это сказал!

Онемев, я смотрела на девочку лет пяти-шести, в кремовом платьице принцессы, гольфах и лакированных туфельках. Глядя на нее, я вдруг вспомнила мультфильм времен детства моих родителей.

Девочка по имени Эмма, стоящая возле высокого витого торшера, и Поночка из мультфильма отличались лишь в том, что у первой на голове не было никакого проклятого банта.

У Эммы было много общего с обычным человеческим ребенком – за исключением того обстоятельства, что, в отличие от Человека-Цыпленка и его оперенной головы, она была полностью покрыта белыми мягкими на вид перьями. У нее был короткий желтый клюв и внимательные карие глаза. Каждый из десяти пальцев на обеих руках впивался в псевдоразумную куклу в таком же платье, как и у нее. Кукла улыбалась совсем не по-доброму.

Эмма назвала Человека-Цыпленка «папочкой».

Но потрясение от этого было и близко не таким сильным, как от вида направляющего ко мне зверолюда…

- Святые Небеса, - выдохнула я.

Я не заметила, как оказалась рядом с ним.

Константин издал нечто среднее между вздохом и стоном, когда я коснулась его лица. Кожа под моей ладонью была холодной и твердой, как если бы я гладила лед; она разве что не таяла и была не такой холодной, как моя рука.

- Святые Небеса! – тупо повторила я, глядя на него сквозь нахлынувшую на глаза пелену.

- Рита, - его голос был глухим, будто звучал из барахлящего динамика- я замерз.

- Сейчас, сейчас.

Я надежно положила руку ему на спину и, вцепившись второй в предплечье, повела к диванам. Я заметила, что он передвигает ноги неуверенно, осторожно, будто вот-вот забудет, как это – делать шаг за шагом, идти. Я усадила его на диван и сдернула с кресла верблюжий плед. Накинула плед ему на плечи, села рядом и обняла его.

- Я так рада, что с тобой все хорошо! Я думала, что больше не увижу тебя. Стефан сказал, чтобы я… что ты…

- Рита, я замерз, - повторил Константин. – Почему здесь так холодно?

Я прижала ладони к его лицу и заставила посмотреть мне в глаза.

- Послушай, здесь не…

Константин не просто смотрел на меня, а впивался полубезумным взглядом, точно горел изнутри, точно внутри него ревело пламя, сжирая его, причиняя нестерпимую боль. В его черных, как два колодца, зрачках отражались силуэты, которых в помине не было в номере… Я могла провалиться в его зрачки, словно Алиса в нору. Да только, в отличие от Алисы, преследуя не белого кролика, а сам ад, выглядывающий из его глаз.

Разум сразу все понял, но естество отказывалось верить ему.

- Он пил горячий чай и не обжег язык, - сказала Эмма несколько обиженно. – А я обожгла. Катя сказала, что мать его – турист. Но я не поняла, причем тут его мама, когда…

- Это Катя так сказала? – рявкнул Человек-Цыпленок. – Ничего страшного, милая, - возвращаясь к прежнему, бархатному тому, утешил он, - нашему гостю не больно, он и не заметил, что обжегся. А вот Катя уже не в первый раз… говорит неправду. Надо провести с ней воспитательную работу.

- Только быструю воспитательную работу, хорошо, папочка? Мы вечером смотрим фильм.

- Очень быструю, любимая. Гриша, будь добр, э… попроси госпожу Катерину на выход.

Яростно смаргивая туманящие взор слезы, я срывала с черных, жестких волос Константина банты. Одну за другой сняла цветастые заколки, развязала и отшвырнула желтый слюнявчик с летающими по нему бабочками. Сквозь душащие меня слезы, я бормотала мольбы, чтобы он простил меня.

Его лицо осунулось и стало напоминать отражение в кривом зеркале.

- Я что, умер?

- Д-да…

- Я попаду в ад?

- Не знаю, - призналась я.

- Рита, прости меня за все плохое, что я сделал тебе.

- Успокойся, ш-ш, ты ничего плохого не сделал мне.

Я услышала мелодичный смешок и свирепо зыркнула на Человека-Цыпленка.

- Мертвые заслуживают знать правду, - сказал он с виноватой улыбкой и присел на корточки перед девочкой. – Эмма, мне надо поговорить с нашими гостями. Пусть Алина почитает тебе какую-то книжку.

- Не какую-то, папочка, а «Незнайку в Цветочном городе».

- Рад за вас, любимая.

Топанье маленьких ножек вскоре затихло вдали.

Я сидела с закрытыми глазами и повторяла про себя: «Успокойся, Палисси, успокойся…» Толку-то.

- Кто?

- Маргарита, я не буду отвечать на этот вопрос.

Ничего, не проблема, я узнаю.

Тогда я продавила сквозь зубы:

- Когда?

- В ту же ночь, когда вы были в Церкви. Меньше пяти дней назад. Да, ваш друг неплохо выглядит, - продолжал Человек-Цыпленок, словно прочитав мои мысли, - во всем виновата непомерная доза «Туриста». Не смотрите на меня так. Я уважительно отношусь к усопшим и, поверьте, вовсе не нахожу привлекательным факт пребывания в моем доме мертвеца. Но Эмме он понравился, а дети – им так сложно сказать «нет». Когда тело Константина израсходует последние запасы «Туриста»… - он развел руками – жест смиренности. – Сами понимаете.

Да, я понимала.

Константин дрожал под пледом, но я видела, его глаза были остекленевшими, он внимал каждому слову Человека-Цыпленка. Будь я проклята, если это не так.

- Что вы хотели от него?

- Имя заказчика зерна, - ответил он и лениво улыбнулся. – Но, похоже, ваш друг затрудняется с ответом.

- Он не знает заказчика?

Я вспомнила его же слова: под «Туристом» не врут.

- Нет, - медленно подтвердил Человек-Цыпленок, следя за моей реакцией, - не знает. В отличие от вас, разумеется.

«Разумеется», - повторила я про себя мрачно. Хотя оперенный сукин сын добрался до меня практически без помех, изначально я – нежданный игрок на поле. Вот Уна Бомбер – другое дело. Он жаждал зерно категории «А» и, зуб даю, был осведомлен в том, с кем оно его сроднит. Бомбер знает маленькую отвратительную тайну любимца детей страны. И у него на Человека-Цыпленка свои планы.

- Я не в теме.

- Это лишь подтверждает мою догадку, что заказчик зерна выходил с вами на связь.

Без особого удивления я услышала собственный хрипловатый смех.

- Ну-с, раз вы готовы поставить на это, как теперь поступим? Как и Чак-Чак, вы, уважаемый… - я назвала его по имени, - распрекрасно знаете, на какие точки давить, чтобы вызвать страх. Что это будет? Что мне надо сделать, чтобы вы оставили Константина в покое?

- Ничего. Моя обязанность – проследить, чтобы, когда Константин… гм, вновь заснет, его больше не потревожили.

По телу Константина прокатилась волна дрожи. Я зажала его уши ладонями и впилась испепеляющим взглядом в Человека-Цыпленка.