Страница 53 из 62
Он выудил из кармана чёрные очки, надел их и сразу сделался похож на агента Смита из «Матрицы». Очки тоже наверняка были офигительной фирмы и заоблачной стоимости, но потрясённый Колякин на них никакого внимания не обратил.
— Правда ваша, есть. И жена, и дочки, и тёща, — севшим голосом сознался майор. — Ну вы, Федот Евлампиевич, даёте… просто Юрий Лонго…
— Что? Юрий Лонго? — вполне по-мефистофельски расхохотался Панафидин. — Этот… этот… — Схватился за бока, но справился с собой и, сделавшись надменно-суровым, махнул рукой. — Всё, Андрей, счастливо оставаться. Не забудьте Оксане Викторовне привет передать…
Миг — и вопреки всем законам физики «академик» очутился у ворот, увенчанных золотой фигуркой павлина. Ещё миг — и Панафидин исчез.
Колякин задумчиво сел в «Мерседес», запустил мотор и поехал превращаться в обычного майора. Он забыл даже порадоваться столь неожиданному и скандальному крушению «Золотого павлина». Какие конкуренты, клиенты, доходы и прочие дрязги на камбузе тонущего «Титаника»?.. Федот Евлампиевич, похоже, не шутил. В судьбе Пещёрки намечались крупные перемены…
Лама. Кикиморы
Темнота перед слезящимися глазами казалась то ощутимо плотной, то гулкой, словно разбуженный гонг, то какой-то стеклянной, опасно хрупкой, готовой расколоться на тысячи частей. Расколоться порывалась и голова. Она звенела, пульсировала, по макушку наливалась раскалённым свинцом. Казалось, стоит сделать шаг, и свинец выплеснется, потечёт по груди, потянется липким пламенем между ягодиц по ногам…. Снова и снова Лама обретал концентрацию, делал выдох и, повторяя мантру, продвигался вперёд.
Хотя какое вперёд — у него не было даже приблизительного понятия о направлении. И никаких дельных мыслей в отвыкшей соображать голове. Только пульсация набухших вен, тошнота и слабость всего тела, как после удара током. И тысячи раскалённых иголок под кожей…
«Ом Мани Падме Хум. Ом Мани… — Лама привалился к ели, вдохнул едкий запах смолы. — Ол Мани Падме Хум. Ом Мани…»
Трижды произнёс он мантру, собрал в кулак последние силы и принялся выполнять очистительное дыхание. Вбирать из внешнего мира токи энергий и запускать их в тончайшие внутренние каналы. Скоро темнота перед глазами поредела, прекратился звон в ушах, а в голове, хоть ещё кружившейся и саднившей, появились внятные мысли.
Мысли, правда, были нерадостные и злые.
О Небеса, как же он пришёл к этой ночи, которая, наверное, останется самой скверной в его долгой жизни? Как он мог так ошибаться, так заплутать? О Небеса, за что? Вначале — тёмная иудейская сила, победившая всю мудрость Тибета. Потом — фашистская шаманка, которую он считал пустым местом. Ещё бы немного, и ведь убила бы его, дочь трупоеда и осла…
Нет, что ни говори, а надо чистить карму, чтобы не сгинуть в этом жутком море бушующей сансары. [175]
«Да, да… карму…» — мысленно повторил лама, вздохнул и тяжело, полагаясь больше не на мантру левитации, а на собственные глаза и ноги, пошагал дальше по болоту.
Вот только куда?..
Все пути казались отрезанными. Фашисты, понятно, ошибки ему не простят, а путь к Двери Могущества пока что заказан. Но это — пока. Придёт его время, и он откроет Проход и выполнит предначертание своего змеиного рода. У него есть Силы, Знания, Меч… Тьфу, проклятая шаманка, теперь только ножны. Огромные, тяжеленные, но таящие всю мудрость Вечности. А лишней мудрости, как известно, не бывает…
«Светает… — Лама посмотрел на небо, на розовеющий восток, с облегчением вздохнул и понадеялся: — А может, и всё скверное уползёт вместе с ночным мороком за западный горизонт? Начнётся новый цикл, в котором…»
И замер, не кончив мысли, затаил дыхание — почувствовал поблизости змею. Гадюку. Матёрого самца. Отдыхающего, славно закусившего.
«Иди ко мне… — без слов приказал ему Лама и словно потянул за невидимую нить, связывающую его с рептилией. — Я жду…»
Ждал он недолго. У ног заволновалась трава, и показалась крупная, с зигзагом вдоль хребта, зеленовато-серая гадюка. Подползла, ткнулась треугольной головой в его армейский ботинок, вытянулась и безвольно замерла.
Лама присел, взял змею в руку, заглянул в подслеповатые, с вертикальными зрачками глаза.
— Прости, — сказал он, — так надо…
Быстро хрустнул позвонками, оторвал голову и, приникнув губами к сочащейся ране, принялся жадно сосать. Потом ногтем большого пальца распорол гадюке брюхо, выкинул недавно заглоченную полёвку и принялся есть прохладные, восхитительно освежающие внутренности. Утолив первый голод, ловко ободрал змею и положил под рубашку, поближе к телу, — пусть плоть согреется, пропитается потом, от этого она станет ещё вкуснее, будет просто таять во рту…
— Спасибо, милая, не держи зла. — Лама только собрался двинуться дальше, как вдруг увидел две человеческие фигуры, показавшиеся из-за поросшего ольшаником островка на болоте.
Кто такие, откуда взялись?..
Люди тем временем преспокойно направлялись прямо к нему. Отойдя от первоначального испуга, Лама присмотрелся и увидел перед собой двух старух.
В платках, телогрейках, с палками и корзинками, две русские бабки шлёпали через топь, куда сам он навряд ли отважился бы сунуться. По крайней мере без левитации там точно нечего было делать. Там торчал из воды рогоз, а старухи шли себе, как по ровной дорожке. Странно…
Лама собрал в кулак всю волю, вихрем закрутил энергетические «ветра» — и создал тотемного идама в виде исполинского, с рогами и хвостом, огнедышащего дракона. [176] Из пасти чудовища вырывалось оранжевое пламя, треугольные ноздри смрадно чадили зелёным дымом, когтистые лапы чавкали в болоте, взмахи могучих крыльев гнали по трясине волну…
Вместо того чтобы впасть в животную панику и с визгом удрать, старухи вдруг громко расхохотались.
Ещё миг, и у самого Ламы вырвался надсадный крик. Помимо его воли тотемный идам начал быстро превращаться в гигантского гуся. Вот он взлетел куда-то под облака, а там за него взялись невидимые руки. Раз! — умело свернули шею. Два! — ощипали догола. Три! — снегопадом полетели белые перья, в воздухе явственно запахло жареным.
Вот так. Символ его рода попросту пустили на шкварки.
Лама снова жутко закричал, но уже не от ярости, а от страха. Он внезапно почувствовал себя как завязшая в патоке муха — ни лапой шевельнуть, ни крылья расправить.
Старухи тем временем подошли совсем близко.
— Ну здравствуй, значит, нехристь басурманский, — покачала головой одна из них. — Почто озоруешь? Зачем змеюку нашу обидел?
И её клюка больно ткнула ламу в живот, где, свернувшись под рубахой, прела гадюка.
Он судорожно дёрнулся и осознал, что старуха говорила на древнем тибетском наречии Шан-шунг Маар-инг.
— Да не, Ниловна, не басурманин он, — задумчиво произнесла вторая старуха, причём тоже по-тибетски. — Диверсант он, шпиён, агент-парашютист. Надо с ним не разговоры разговаривать, а в СМЕРШ сдать. А там, милай, — и она в свой черёд ткнула Ламу клюкой, — поверь уж, не сахар. Совсем. По сравнению с нашим энкавэдэ всякая там инквизиция — это так, недоучки. Изуверов Шпренгера да Крамера [177] в подмастерья не взяли бы, это я тебе со знанием дела говорю… Ну что, милай? Сам пойдёшь в энкавэ-дэ-то или со скандалом?
И она, и её товарка Ниловна удивительно смахивали на кикимор, какими их рисует народный эпос. Сгорбленные, страшные, морщинистые. И страшное для кого-то болото им, чувствовалось, было домом родным.
175
Сансара в буддизме — круговорот рождений и смертей, в котором пребывает душа как следствие своих прошлых действий (кармы). В большинстве традиций и философских школ сансара рассматривается как неблагополучное положение, из которого нужно выйти.
176
Идамы в тантрическом буддизме — умозрительные образы, с которыми себя отождествляет медитирующий. Говорят, у продвинутых адептов эти образы становятся видимыми для окружающих. Более того, они обретают плотность, вес, запах и прочие атрибуты материальных тел. С идамами работают индийские факиры высокого посвящения.
177
Отцы-инквизиторы, написавшие «Молот ведьм».