Страница 41 из 105
Трясясь по булыжной мостовой, они ехали узкими и кривыми улочками Красной Пресни. Вдруг вдалеке затараторили зенитки. И сразу совсем близко, почти над самым ухом, ахнуло крупнокалиберное орудие, за ним другое, третье. Артиллерия ПВО заговорила так громко, что в «эмке» зазвенели последние уцелевшие стекла.
– Товарищ шофер, остановите машину! Переждем, – заволновалась Маруся.
Только Польщиков хотел завернуть в переулок, как путь машине загородил мужчина в сером пальто. Польщиков со злостью рванул ручной тормоз, машина несколько раз вздрогнула и остановилась.
– Что случилось, гражданин? – высунувшись из машины, спросил Польщиков.
– Товарищи, помогите! – дрожащим голосом взмолился незнакомец.
Воспользовавшись остановкой, Маруся заставила Железнова и Хватова выйти из машины и, схватив их за руки, потащила за собой в распахнутый подъезд. Вслед за ними пошел и Польщиков.
Незнакомец не отставал, ни на минуту не умолкая и быстро размахивая руками.
– Понимаете, позавчера мне сообщили, что мое учреждение должно эвакуироваться, – говорил он. – Так вот я эвакуируюсь самостоятельно. И видите, какое несчастье: не успел из города выехать – уже второй прокол, а клея нет. Мне бы немножко клейку на дорогу.
– Удираете? – спросила Маруся. Но незнакомец не удостоил ее ответа. Он подобострастно заглядывал Польщикову в глаза.
– У вас, гражданин, наверно, перегруз. Смотрите, вон как рессоры сели, да и колеса тоже, – сказал Польщиков. – Вам клей не поможет. Резина старая, слабая, а вы на большой скорости.
Яков Иванович посмотрел на новенькую черную лакированную «эмку». Ей действительно было тяжело: крыша, казалось, гнулась под громадными узлами, поверх которых, словно феска на голове, сидела красная картонка; машина осела от непомерной загрузки; крышка багажника была задрана и прикреплена проволокой к окнам; из багажника торчали концы досок, на которых, видимо, примостились самые ценные пожитки – ящики и чемоданы. Железнов перевел взгляд на обладателя «эмки», всмотрелся в его бесцветное лицо, вытянутый нос и подумал, что этот-то давно уже унюхал для своей персоны теплое местечко в тылу, подальше от фронта.
– Наверно, сами-то начальник? – словно угадав мысли Якова Ивановича, спросил Польщиков.
– Я – директор, – ответил обладатель новенькой «эмки».
– Кто же ваше учреждение эвакуирует?
– Как кто? Мой заместитель… Комиссия.
– А заместитель, может, тоже учреждение бросил, погрузился в машину и кроет в тыл, – присвистнул Польщиков.
– Этого не может быть!.. Он порядочный, партийный человек. – Незнакомец подошел в Польщикову поближе. – Молодой человек, выручите меня из беды, дайте клейку…
– Не дам! – отрубил Польщиков.
– Помилуйте, товарищи! Это, по меньшей мере, бессердечно. Неужели в такую тяжелую минуту вы не можете помочь?
– Клея мне не жаль, но вам дать его не хочу! – Глаза Польщикова вспыхнули гневом. – Ты, шкурник, за свое барахло трясешься, бросил свое учреждение, своих людей и, как паникер, драпаешь подальше от войны. Ишь как машину нагрузил, кулацкая твоя душа!
– Вы, гражданин, потише! – попятился к тротуару «директор». – Пользуетесь тем, что сейчас война, и начальника из себя корчите! Распоясались!..
– Дайте ему клею! – крикнул Яков Иванович Польщикову, еле сдерживая негодование.
Польщиков удивленно пожал плечами, вытащил из бокового ящичка тюбик и отдал бушующему «директору».
– Зря клей ему дали, товарищ полковник, – недовольным тоном сказал он.
– Надо было дать! – ответил Яков Иванович. – Пусть убирается отсюда поскорей. Без таких, как он, Москва чище будет.
Выехали на широкое Можайское шоссе. По правой стороне, вдоль недостроенных домов, шагала пехота – еще одна колонна ополченцев. Обогнав ее, Польщиков помчал машину по широкой магистрали.
Все узенькие боковые улочки, как и ворота домов, были забаррикадированы.
Шоссе в нескольких местах было перегорожено толстыми, выложенными из камня стенами. Словно штыки, направленные в сторону врага, торчали из этих стен куски железных прутьев, рельсов, водопроводных труб. Впереди было несколько рядов противотанковых рогаток, сделанных из массивных тавровых балок.
«Неужели здесь будет бой?.. Неужели гитлеровцы прорвутся?..» – подумал Яков Иванович.
На горизонте, там, где находилось Дорохово, темно-серой стеной поднимался дым пожарищ. Туда на бешеной скорости мчались грузовики с бойцами, пушки, «катюши»…
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В палату постучали. Дверь приоткрылась, и показались две детские головки – беленькая и чернявенькая. Обе девочки были курносые, с большими алыми бантами в волосах.
Они, робея, подошли к Железнову, и чернявенькая, которая была побойче, вложила в его руки сверток, перевязанный красной лентой, с подсунутым под ленту письмом.
Пока Яков Иванович раскрывал конверт, дезочки отдали такой же пакет Хватову. Потом чернявенькая, глотая слова и запинаясь, заговорила:
– Дорогие товарищи! Моя мама, и мама Любаши, и еще мой папа, и мы с Любашей поздравляем вас с праздником Октябрьской революции. Вот вам от нас на память. – Она взглянула на подругу и спросила ее: – А еще что?.. – Потом спохватилась и добавила: – А, вспомнила! Папа сказал: «Пожмите им руки и передайте, что я на заводе тоже помогаю Красной Армии».
– Он норму выполняет на двести двадцать процентов, – вставила Любаша. – Он делает пуле…
– Ты что! Это военная тайна! – чернявенькая рукой закрыла подруге рот. Потом протянула руку Якову Ивановичу.
За ней потянулась и рука Любаши.
– Ах вы, мои дорогие, дайте я вас за это расцелую! – Яков Иванович наклонился, обхватил ладонями чернявую головку, хотел поцеловать девочку в лоб, но нечаянно угодил в бант. Хватов схватил Любашу за острые локотки, поднял и поцеловал в зардевшуюся щеку.
Трогательное внимание этих девчушек до глубины души растрогало Железнова и Хватова. Они понимали, что родители девочек, наверное, живут сейчас в нужде и сделали им подарок из своего скудного пайка.
– А где же твой папа? – спросил Яков Иванович беленькую девочку.
– На фронте, – ответила Любаша.
– Ну а как ты учишься? Двойки получаешь?
– Что вы, что вы! Разве так можно? Сами знаете, война.
– За двойки, – перебила чернявенькая, которую звали Клавой, – враз на собрании отряда проработают, а то и из пионеров исключат!..
– Вот что, девочки, давайте с нами чай пить, – предложил Хватов, вынул из своей тумбочки две плитки шоколада, оставшиеся от подарка, который принесли ему к празднику работницы «Трехгорки», и протянул девочкам: – А это вам от нас.
Любаша спрятала руки назад и попятилась к дверям, Клава энергично замахала руками:
– Не надо, не надо!.. Мы здесь всей школой… Нам уже надо уходить. Мы сегодня в обед у вас в клубе выступаем.
Хватов поймал Любашину руку и вложил в нее плитку шоколада.
– Раз мы приняли ваш подарок, то и вы от нас примите, иначе мы на вас будем обижаться!..
Яков Иванович в свою очередь сунул Клаве под мышку сверток с конфетами и печеньем.
– Вы нам свои адреса скажите, – попросил Яков Иванович и раскрыл свой блокнот. – Может быть, мы с фронта вам напишем.
Когда девочки ушли, в палате вдруг стало пусто и по-осеннему холодно. Два бывалых воина задумались и загрустили.
– Эх, Яков Иванович, – вздохнул Хватов, – состарились мы с тобой. Смотри, как ребята нас растревожили.
– Нет, Фома Сергеевич, не состарились, а ребят давно не видали. Они напомнили нам ту жизнь, от которой мы в водовороте войны отвыкли…
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Следующий день в госпитале тоже начался не совсем обычно.
Сразу после обхода врачей в палату вбежала веселая, по-праздничному одетая Маруся.
– К нам приехал член Военного совета фронта! Сейчас с нашим начальником обходит раненых красноармейцев, – объявила она и огляделась вокруг. – Как у вас тут, все в порядке?