Страница 63 из 91
Но уже многие годы ни один выживший не появлялся в окрестностях особняка, так что необходимость убивать отпала. Теперь у него, единственного носителя информации об истории мира до Погрома и хранителя этого судьбоносного здания, осталась только одна работа — наблюдать. Учитывая полное одиночество и огромный и ужасный груз знаний, осведомленность о том, каким когда-то был мир, и ежедневное общение с миром сегодняшним, возможно, ожидалось, что изменится и он. И со временем его охватило чувство утраты. Поднялась волна угрызений совести, даже жалости.
Сто шестнадцать дней тому назад меланхоличная рутина его полной изоляции нарушилась. Начались первые флуктуации, эти необъяснимые ретроспекции «Пендлтона», каким он когда-то был. В 1897 году, когда стоял высоко на холме над тем же городом, но куда меньших размеров. Флуктуации продолжались два дня, и в какие-то моменты настоящего на некоторое время сливались с какими-то моментами прошлого. Потом произошел переход, забросивший Эндрю Норта Пендлтона, его жену и двоих детей в это безжалостное будущее, среди постоянно мутирующих обитателей которого не было ни одного, кто бы не убивал, в мир непрекращающегося насилия.
Свидетель не убивал жену и детей. Единственное Опустошение, оставшееся в этом регионе, а может быть, и во всем мире, напало на маленькую Софи. Последовал парализующий укус и инъекция, положившие начало уничтожению семьи. Других опасностей хватило для того, чтобы обратный переход вернул в 1897 год лишь отца, потому что в живых остался только он.
Свидетель знал по собственному опыту, что этот загадочный феномен в прошлом повторялся каждые тридцать восемь лет, начиная с декабря 1897 года. Любопытно, что для него переходы отстояли один от другого на тридцать восемь дней, в этом мире настоящего. Длительные периоды времени, разделяющие переходы в прошлом, затрудняли людям выявление этой закономерности. Но для Свидетеля намного более короткий интервал между ними позволял провести всесторонний анализ происходящего.
Через тридцать шесть дней после того, как семья Пендлтон побывала в этом мире, флуктуации начались вновь, а через тридцать восемь дней здесь появились новые пендлтонцы, семья Осток и жившие в особняке слуги. Их выбросило сюда, как выбрасывает на необитаемый остров спасшихся после кораблекрушения. Через тридцать восемь дней после Остоков сюда прибыл перенесенный из прошлого, ничего не понимающий мужчина, которого звали Рикки Нимс, маляр из 1973 года. Он погиб чуть ли не сразу после прибытия.
Каждая группа, перенесенная из прошлого, по крайней мере, те, кто выжил, проводила в этом будущем меньше времени, чем предыдущая, ровно на 38 %. Интервал, по ходу которого сожрали Рикки Нимса, длился примерно 146 минут. Если закономерность сохранялась, нынешним путешественникам во времени предстояло провести в этом будущем 90,6 минуты, то есть 62 % от 146,1 минуты. Свидетель не понимал, чем вызвана такая периодичность или важность числа 38, но точно знал продолжительность каждого перехода, потому что мог отсчитывать время. Как любые часы.
Понятное дело, не знал он и причин, обуславливающих этот переход, не мог сказать, природный это феномен или созданный руками человека с какой-то целью. Если «Пендлтон» случайно построили на пространственно-временной червоточине, тогда, конечно, к феномену приложила руку природа. Но играл ли случай главную роль или нет, Свидетель понятия не имел, что за сила могла свернуть время до такой степени, что прошлое и настоящее оказывались в одной точке. Согласно законам физики, такого просто быть не могло, во всяком случае, тем законам, из которых исходили люди.
Свидетеля не отпускало ощущение, что сокращающийся интервал перехода ведет к какому-то кризису, не просто прекращению переходов, но к чему-то из ряда вон выходящему, чего он и представить себе не мог. Может, насилие, свидетелем которого он пробыл так долго, уничтожение мировой цивилизации обострили его чувства, может, он ошибался, но он верил, что прекращение переходов приведет к вселенской катастрофе.
Стоя в опустевшей библиотеке, слушая женщин, разговаривающих в соседней комнате, он думал, что мог бы их полюбить, если бы получше узнал. Они уже ему нравились, он надеялся, что они не останутся здесь, хотя шансы любой пережить следующие девяносто минут оставляли желать лучшего. Он не собирался их убивать, но не мог и спасти.
Том Трэн
В западном коридоре первого этажа Том схватил руки Падмини и поцеловал их, с жаром благодаря за то, что она спасла его от этого порождения братской могилы в Нячанге или чего-то еще. Она называла этого монстра ракшасом, то есть представителем расы демонов и гоблинов. И хотя Том не очень-то разбирался в индуизме, он подумал, что такое объяснение, возможно, ничуть не хуже любого другого.
— Баба, что случилось? — спросила она. — Вы знаете, что все изменилось?
Баба, сказала она ему, так ласково обращались в Индии к маленьким детям и старикам. Всего лишь сорокашестилетний, но более чем вдвое старше Падмини, Том Трэн не обиделся. Иногда он видел в ней дочь, которой у него никогда не было. В любом случае ее приветливость гарантировала, что враждебность к ней могла возникнуть только у совсем уж вздорных сумасбродов.
— По собственному опыту я знаю, что мир время от времени рушится и приходит безумие, — он отпустил ее руки. — Но такого я и представить себе не мог.
— Я заперла дверь на улицу.
— И правильно, — он посмотрел на дверь во двор, где ракшасскрылся за странной растительностью.
— Я собиралась пойти вниз, на пост службы безопасности, чтобы спросить у охранника, что он знает.
— Да, — кивнул Том, начавший приходить в себя. — Именно так мы и поступим.
Вместе они поспешили по грязному и плохо освещенному коридору к южной лестнице, и Том заметил под самым потолком телевизор с квадратным, фут на фут, экраном, которого никогда там не было. Подставка чуть накренилась, сам телевизор не работал.
Когда они подходили к двери, она открылась — от неожиданности они остановились как вкопанные, — и в коридоре появился Сайлес Кинсли с пистолетом в одной руке и фонариком в другой.
— Мистер Кинсли, мир сошел с ума! — воскликнула Падмини. — Все выключилось, переменилось.
— Да, я знаю, — ответил адвокат. — Кого вы видели?
— Демонов, — ответил Том и с недоумением отметил, что Сайлеса Кинсли такой ответ, похоже, совершенно не удивил.
— Мы собирались спуститься вниз и спросить Вернона Клика, что ему известно.
— Он мертв, — сообщил им адвокат. — Пост службы безопасности не такой, как прежде. Внизу нам делать нечего.
Айрис
Их слишком много, и они говорят все сразу, и говорят слишком много. Айрис не может отгородиться лесом и идти путем Бэмби, со всеми этими разговорами, жужжащими, жужжащими, жужжащими вокруг нее голосами. Она не просто слышит голоса, но чувствует, как распиливают они ее уши, у всех слов острые зубцы, и это не мягкие голоса, а грубые, встревоженные. Слова еще и душат ее, слова — веревка, сдавливающая ей шею, точно так же, как петля силка едва не удавила Друга Зайца, и дышать Айрис все труднее и труднее.
У старой женщины пистолет, а оружие — это плохо. Охотник убил Годо, друга Бэмби, ранил самого Бэмби в плечо, кровь лилась и лилась, и Бэмби хотелось лечь и спать, только спать, но сон означал смерть.
Айрис какое-то время прижимает руки к ушам, но потом боится, что не услышит крика сойки, когда он раздастся. А она обязательно должна его услышать, ведь сойка своим криком предупреждает весь лес, что опасность близка, что охотник уже среди деревьев.
Не решаясь поднять голову, в полной уверенности, что ее сокрушит видвсех этих разговаривающих людей и все эти изменения, она смотрит в пол. Наклонив голову, скрестив руки на груди, сунув кисти под мышки, она старается стать маленькой-маленькой, насколько это возможно, чтобы никто ее не замечал.