Страница 19 из 91
Но, разумеется, никто не мог за ним наблюдать. Телик работал только в одну сторону. Получал сигнал. Ничего не транслировал. Здесь происходило что-то другое, что-то загадочное, и ответ он мог найти, хорошенько подумав. Он не относил себя к суперумным, но и не считал дураком, во всяком случае, в книгах встречались персонажи-мальчики, раза в два глупее его.
— Мальчик. Черные волосы. Синие глаза.
Уинни вскочил с кресла.
— Над землей. Второй этаж. Западное крыло.
Черные волосы, синие глаза. Кто-то как-то мог видеть его из телика. Никаких сомнений. Маленькая загадка внезапно превращалась в большую.
Уинни не понравилась дрожь в голосе, когда он спросил:
— Чего вы хотите?
— Мальчик. Черные волосы. Синие глаза. Над землей. Второй этаж. Западное крыло. Уничтожить. Уничтожить.
Слишком низенький для своего возраста, худой, все еще ожидающий, когда же появятся бицепсы, Уинни полагал, что люди примут его за робкого маменькиного сынка, прояви он трусость. А если кто-то будет держать его за маменькиного сынка, этот человек никогда не переменит своего мнения, разве что он, Уинни, спасет сотню сирот из горящего приюта или разоружит террориста, избив так, что тот завопит о пощаде. Но Уинни понимал, что ему расти еще лет десять, прежде чем он сможет кого-то избить, и не знал, где находятся сиротские приюты, а если бы и знал, ему, возможно, пришлось бы ждать пожара до конца жизни. И потом, приют мог и не загореться, если только он сам не поджег бы его. Поэтому он старался изо всех сил, чтобы никто не назвал его маменькиным сынком. Не выказывал страха в кинотеатре на фильме ужасов. Случайно порезавшись, не плакал и не подавал виду, что ему нехорошо от вида крови. Насекомые пугали его, со всеми их лапками и антеннами, но он заставлял себя брать в руки жуков и других насекомых, противных, но не жалящих, чтобы изучать их, посадив на ладонь.
Когда телик сказал «уничтожить», многие четвероклассники из школы Грейс Лайман испугались бы, а как минимум несколько убежали бы в панике, чтобы найти где спрятаться. Уинни же сохранил спокойствие и пошел — не побежал — на кухню, где теплый воздух благоухал корицей. Его мама смотрела на что-то через окошко в дверце верхней духовки.
— Тебе бы лучше пойти посмотреть на мой телик, — предложил Уинни.
— А что там?
— Не могу объяснить. Тебе надо это увидеть.
Туайла указала на телевизор, который стоял на столешнице у холодильника.
— Покажи на этом, милый.
— Я думаю, это можно показать только на моем. Он включается сам. Этот — нет. Тебе лучше пойти и посмотреть.
Уинни поспешил прочь — но не побежал, будто испугался или что-то такое — и слышал, что мать идет за ним. Он предположил, что, вернувшись в свою комнату, найдет телик выключенным, и она ему не поверит… если только не появится расстрельная команда, татуированные, мускулистые громилы в черной униформе с большущими автоматами. К его изумлению, на экране по-прежнему пульсировали синие кольца.
— Какая-то тестовая картинка, — предположила его мать.
— Нет. Это сто шестой, пустой канал. И он говорит.
Прежде чем Уинни продолжил объяснять, бесстрастный бас произнес из-за синих колец:
— Взрослая женщина и ребенок. Над землей. Второй этаж. Западное крыло. Уничтожить. Уничтожить.
Туайла нахмурилась:
— Что это за шутка?
— Если шутка, то не моя, — заверил ее Уинни.
— Взрослая женщина. Черные волосы. Карие глаза. Рост пять футов пять дюймов.
Туайла схватила пульт дистанционного управления, который лежал на столике у кресла, но он не сработал. Она не смогла ни выключить телевизор, ни переключиться на другой канал.
— Уничтожить. Уничтожить.
— Это ди-ви-ди? — спросила Туайла, приближаясь к телевизору.
— Нет. Это… я не знаю, что-то еще.
Она все равно проверила ди-ви-ди-плеер.
— Такое случалось и раньше, но тогда он говорил только «мальчик».
— Когда раньше?
— Вчера дважды.
— Почему ты мне не сказал?
— Нечего было говорить. Он произнес только слово «мальчик».
— У кого-то извращенное чувство юмора.
— Но как он может нас видеть? — спросил Уинни.
— Он не может.
— Но он знает, как мы выглядим.
— Из этого не следует, что этот подонок может нас видеть. Просто он знает, кто мы, живущие в этой квартире. Это проблема службы безопасности. Мы сейчас с этим разберемся. Я позвоню дежурному.
Она выдернула штепсель из розетки, и экран погас.
Только от этого настроение Уинни улучшилось, а уверенность матери позволила ему почувствовать себя в большей безопасности, но ненадолго.
Едва она отошла от телика, стена изменилась. Ее закрывали низкие шкафчики с книжными полками над ними… но внезапно они пошли рябью. Трансформация началась у потолка и двинулась вниз, как вода, заливающая что-то и оставляющая после себя совсем другое. Создавалось ощущение, что ни шкафчики, ни книжные полки, ни книги и безделушки, которые стояли на них, были не настоящими, а очень точно, скрупулезно прорисованными, и теперь краски смывались водой. Над опускающейся границей ряби появлялась голая стена, не заставленная полками и шкафчиками. Неновая стена — в грязных пятнах, с треснувшей штукатуркой, с расползающимися щупальцами черной плесени.
Туайла изумленно вскрикнула и подняла руку, словно отдавая приказ изменениям остановиться, но рябь спустилась по стене и двинулась по полу, забирая с собой навощенный паркет, оставляя после себя поцарапанные и грязные паркетины, сожрала ковер. Все это происходило так быстро, что ни Уинни, ни его мать не успели подумать о том, что рябь эта может поглотить их обоих.
И лишь когда рябь устремилась к их ногам, Туайла схватила Уинни за руку, чтобы оттащить назад. Но рябь, словно накатывающая на берег волна, перекинулась через их обувь, растворила ковер прямо под ногами, но не тронула ни сына, ни мать. А потом рябь, опять же как накатившая на берег волна, отступила, и все начало восстанавливаться в прежнем виде: и ковер, и навощенный пол. Рябь взбиралась по стене, и трансформация шла в обратной последовательности — снизу доверху. Появлялись шкафчики, телевизор, книжные полки, книги и безделушки, словно маг, который сотворил заклинание на изменения, вдруг передумал и нейтрализовал первое заклинание другим, вернувшим все ранее изменившееся в исходное состояние.
Рябь ушла в линию пересечения стены и потолка. И более не появлялась. Может, исчезла совсем. Может, все и закончилось, что бы это ни было.
Сердце Уинни колотилось так, словно он только что пересек финишную черту. Он не мог дышать. Что-то застряло глубоко в горле. Вдруг пришла мысль, что он от ужаса проглотил язык — он читал, что такое случается с людьми во время припадка. От этой мысли его замутило, но язык оказался на положенном месте. Во рту.
Мать все еще держала его за руку. Держала очень крепко, наверное, боялась, что он поднимется в воздух, провалится сквозь пол или что-то в этом роде. Пока она ничего не сказала, и Уинни тоже, да и о чем они могли поговорить? Они оба все видели, но никто из них ничего объяснить не мог, потому что увиденное находилось за гранью здравомыслия. Такого просто не могло быть, но ведь случилось, и мозг сейчас пытался с этим как-то сжиться, а для других мыслей места не оставалось. Но тут Уинни вспомнил кольца синего цвета и басовитый голос: «Уничтожить. Уничтожить», — и его мама, похоже, это вспомнила, потому что сказала:
— Пошли отсюда, — и потянула к двери из спальни.
— Куда мы идем? — спросил Уинни.
— Не знаю… куда угодно, все равно куда, уходим отсюда, уходим из «Пендлтона».
К тебе с великой верой обращаюсь я, творение твоей мудрости и гарант твоего бессмертия.
Она, боящаяся молнии, написала, что город — лес домов, сотрясаемый вечной бурей интересов, горожане — плоды на его ветвях, некоторые наливающиеся до полного созревания, другие — ссыхающиеся прямо на ветвях, третьи — сброшенные преждевременно и гниющие на земле. Я покажу ей, что город нельзя сравнивать с благородным лесом, что город — это унылый яблочный сад отчаяния, где на искривленных и лишенных листвы ветвях висит только одно гнилое, сожранное червями яблоко, имя которому — человечество. Я вползу в извилины ее мозга, внедряя в него мысль о никчемности всех ей подобных, и она будет молить о смерти, потому что мысль о принадлежности к человечеству станет для нее невыносимой.