Ностальгия

Тогда зачем он придвигается? Что задумал? Лицо его было совсем близко. Он выпил лишнего, его костюм пропах табачным дымом, но говорил он уверенно, настойчиво, не спуская с нее глаз.

Не успела она оглянуться, как с нее медленно, неспешно сняли пижамную рубашку («Прям как мужская», — выдохнул он). Шейла вздрогнула, ощутив прикосновение его ладоней, шершавых и грубых, мельком заметила в зеркале свое отражение — глаза и рот; и едва не вскрикнула, когда Хэммерсли легким рывком высвободил ее руки из рукавов. «Ну вот, так…» — хрипло выдохнул он. Груди ее призывно приподнялись. В зеркале Шейла различала его плечо и затылок. Она задышала через рот — тяжело, с усилием; и тут краем глаза увидела, как распахнулась дверь — и комнату заполнил голос Гэрри Атласа.

— На огонек забрел. Есть кто дома-то? Эй…

Хэммерсли встал и откашлялся.

— Ого-о-о-о! Да чтоб мне провалиться! — Атлас, похоже, себя не помнил от удивления. — Прошу прощения! Я вас оставлю!

Он отвернулся от Хэммерсли — и, вздернув подбородок, воззрился на Шейлу. Шейла, лицом к стене, еле уловимо покачивала головой.

Атлас улыбнулся Хэммерсли этак небрежно:

— Ну, ты, старик, не промах!

И зашевелил губами, не произнося более ни слова.

— А как же твои тореадоры? — полюбопытствовал Хэммерсли, прикуривая.

— Да они все на каком-то непонятном языке трепались — сплошь тарабарщина! И текилой ужрались до полной несознанки. Вот я и подумал: навешу-ка добрую старую подругу, нашу Шейлочку. Прихожу — и что же я вижу? Тебя! Вот, значит, почему ты улизнул пораньше? Ушлый ты шельмец, как я погляжу! Думаешь, бабы только о тебе и мечтают?

— Минуточку, — возразил Хэммерсли.

Но Атлас, пошатываясь, уже повернулся к Шейле.

— Он тебе здесь зачем-нибудь нужен? Если нет, так ты только скажи…

— Минутку! — Хэммерсли протестующее поднял руку.

— Слышь, ты вообще не с нами, ты не из нашей компании. Мы — группа. Ясно? Наглец ты, вот ты кто.

Атлас шагнул вперед.

— Ш-ш. Перестаньте!

Они обернулись к Шейле. Голова у нее шла кругом.

— Уходите, пожалуйста. Оба.

Шейла ушла в ванную комнату и затворила дверь.

Хэммерсли и Гэрри Атлас остались стоять на месте, пепеля друг друга взглядами.

— Ммм… — Хэммерсли обеспокоенно нахмурился.

— Ты в дерьме, парень, — небрежно обронил Гэрри. — Пойман с поличным. Как там дома женушка? Детки в порядке? Ну, удачи на следующий раз.

— Да хрен ты с ушами! Чего ты вообще сюда приперся?

Атлас дернул головой в сторону ванной.

— Знаю, знаю, она ничего себе. Не такая зануда, как выглядит. А тебе как, свезло?

Хэммерсли скромно пожал плечами.

— Да ладно, выкладывай!

В обоих карманах у Атласа торчало по банке «Хайнекена».

— Эй, чуть не забыл!

Он вскрыл жестянки, забрызгав зеркало. Пододвинул стул, задрал ноги. Хэммерсли присел на кровать. Они чокнулись банками.

— Удачи на будущее!

Атлас громко заржал.

— Ну, ты ублюдок.

Гэрри коротко рыгнул.

— Шейл, — он крутнулся на стуле, — пивка хочешь? Ты давай выходи.

— Мы не кусаемся. — Хэммерсли подмигнул Гэрри.

Никакого ответа.

— Выйдет, — предсказал Гэрри. — Шейла — девчонка что надо. Просто застенчивая малость.

Путешествия расширяют кругозор. Дальше по коридору Гвен Кэддок шевелила губами: ей снился здоровенный круглый диск, испещренный зарубками, иероглифами и изображениями молодых побегов, — изобретение какого-то местного жреца-майя; это приспособление позволяло восстановить в памяти события за последние триста лет (неурожаи? свадьбы? моровые поветрия?). В номере 219 страдающий бессонницей полуночник вздохнул и разочарованно закрыл Бертонову «Анатомию меланхолии».

Музей привлекает типажи вроде миссионеров либо Старых Мореходов, [86]ослепленных собственным рвением. «Да, но… но…» — вмешивается гид; у него нет времени дослушивать очередного болтуна. А те не отступаются, стоят на своем: взгляд — повлажневший, хватка — крепче щипцов, красноречие — под стать философам-перипатетикам. Иные, как ни странно, достигают желаемого эффекта, изображая скуку,и тем самым повышают статусность искомого объекта. «Некогда он украшал, — излагает всезнайка со скучающим видом, — гробницу такого-то…»

— Этих одержимцев до того «заносит», что под конец они уже и рассказать внятно ничего не могут.

Кто-кто, а Филип Норт с этим типажом был знаком не понаслышке. Вспомнил — и даже заулыбался.

— Нам эти безобидные люди нужны как воздух. Мы должны за них Бога молить.

В зоопарке они с Сашей ходили по пятам за смотрителем с замызганным ведром и львиным ликом (безнадежный случай!), а потом долго наблюдали за еще одним, в птичьем вольере, — тот был бос, руки — что воробьиные лапки, и без умолку разговаривал с орлами.

А знаете, есть еще этот дебелый ирландец, хранитель Музея картошки в Рейкьявике — мировое светило; а в С. — бенгалец-экскурсовод, жует себе бетель весь день напролет под солнышком и сплевывает в сторону струю красного сока (скандинавские туристы отшатываются: «Туберкулез!»), указкой с фаллическим наконечником тыкая в ту или иную деталь примечательных эротических скульптур; а вот еще взять Ватикан и тамошнего болтливого чичероне с вечной улыбкой на губах, продающего оптом и в розницу потрясающие чудеса! Да их там десятки (чичероне с вечными улыбками на губах). Хранители фактов, реестров цивилизации, прелюбопытных обломков, произведений рук человеческих, впоследствии сохраненных и увековеченных.

В Нижнем Кито находился Museo de Piernas, [87]добраться до него можно было только пешком. Путь туда пролегал через каменные мосты, мощеные улочки, новые районы — само по себе ценный опыт. Туристы добрались до места приятно запыхавшиеся.

На ступенях крыльца, в порядке убывания, вальяжно расселись от двадцати до тридцати бездельников. Завидев туристов, они разом смолкли. Вокруг на корточках устроились несколько малолетних чистильщиков обуви («Им в школе полагается быть!» — отметила миссис Каткарт). Мальчишки застучали щетками, забренчали жестянками (гуталин «Киви», экспортное качество), принялись тыкать пальцами в обувь вновь пришедших. «¡Zapatos sucios!» [88]

Должно быть, сработала сигнализация, потому что из вращающихся дверей выскочил директор музея, коротышка на костылях из красного дерева, и заорал что-то на итальянском, то и дело переходя на испанский; оба языка звучали вполне сценично. Одной ноги у него недоставало. Что характерно, коричневый ботинок на второй ноге был надраен до блеска. Пустая брючина обвисала, точно спущенный ветроуказатель на сельском аэродроме, чуть прихваченная над коленом булавками, демонстрируя пустоту и ясный солнечный свет.

А вот костыли… ничего подобного туристы в своих странствиях еще не видели. Инстинкт подсказывал: обязательно надо откомментировать, выказать живой интерес. В конце концов, здесь — Музей ног; это предоставляет посетителям своего рода привилегию. Дуг Каткарт присел на корточки (жена заглядывала ему через плечо) и постучал костяшками пальцев по левому костылю.

— Занятно, занятно, — произнес он весомо, немного в нос. И поднял взгляд на остальных. — Вы приглядитесь хорошенько!

Отрекомендовал.

Оба костыля были покрыты резьбой в стиле одного из барочных монастырей Кито: темное дерево обрело формы мифов и фигур, разъясняющих доктрины католичества. Какой опрятный — да что там, элегантный! — человек этот директор! Сам невысок; красная рубашка пузырем надувается.

Директор держался так естественно и живо, что австралийцы расслабились, стали сами собою. Столпились вокруг, точно знали его вот уже много лет. И, ненавязчиво отводя взгляды, дали директору понять, что он принят и одобрен.

— А-го-сти-нел-ли, — произнес он по слогам свое имя, одарив сияющей улыбкой всех по очереди.

86

Старый Мореход — персонаж поэмы английского поэта С. Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе», написанной в 1797–1799 гг., — неприкаянный скиталец, вынужденный рассказывать всем и каждому о сверхъестественных событиях, произошедших с ним во время плавания.

87

Музей ног (исп.).

88

«Грязные ботинки!» (исп.)