Страница 24 из 30
Тони совсем задохнулась, пока добрела до дома. Остановившись, она оглянулась. Гаррет стоял неподвижно на пригорке — темный силуэт, очерченный лунным светом. Одинокий волк.
Он повернулся и исчез, слился с горой…
Не успела она открыть дверь, как мимо нее с громким мяуканьем прошмыгнул взъерошенный кот, а в сантиметре от кончика его хвоста ударилась о косяк метла.
— Пристрелить его мало, — прорычала мадам Йелтси. Вид у нее был странный: волосы сбились набок, пеньюар располосован сверху донизу, явно кошачьими когтями, на лице пластырь, почему-то зеленый. Ни дать ни взять злая колдунья из сказки о Гансе и Гретель.
Хорошо, что тут нет Анжелики, — она бы со страху умерла.
— Как он забрался в дом? — спросила Тони, с трудом сдерживая смех.
— Через окно, паршивая тварь! Ты бы видела, что он творил с моей шубой.
Тони стиснула зубы, чтобы не рассмеяться.
— Знаю я их, этих самцов. А ты где была? — Суждение о самцах вполне естественно перетекло в вопрос о Тони.
— Я просто гуляла. Никак не могла уснуть.
— Гулять одной ночью — это небезопасно. — Мадам ловко прощупывала почву.
— Это же не Сан-Диего.
— Да и не одна гуляла, так?
— Встретила Гаррета.
— Он тебе не пара.
— Почему?
— С этими симпатичными надо быть поосторожнее. К ним бабы липнут как мухи. Рано или поздно они все равно срываются с привязи.
— Вот уж не знала, что вы такой специалист в этих делах.
— Может, по мне этого и не скажешь, но у меня тоже кое-кто был.
— Похоже, он вам дорого обошелся, — сочувственно сказала Тони.
— Ай, брось.
— Отбил у вас всякую охоту даже думать о любви.
— Не будем, я сказала.
— Я только сейчас поняла, что как раз это и нравилось мне в вас больше всего.
Мадам Йелтси открыла рот, чтобы что-то сказать, но Тони, не слушая ее, прошла в свою комнату и решительно закрыла за собой дверь.
Она никогда прежде не задумывалась о своих отношениях с мадам Йелтси, но теперь все стало на свои места.
Смерть матери была для Тони страшным ударом. Ей казалось, что мать бросила ее, и в отчаянии она восстала против всего, что мать любила и ценила. Она решила, что любовь, семья — это все ничего не значит. И словно само Провидение свело ее тогда с мадам Йелтси. Эта сильная женщина прекрасно обходилась без любви, без семьи, без всего, что может закончиться такой болью.
Ничто в мире, казалось, не могло смутить ее душевный покой. Видно, слишком сильна была предавшая ее любовь, чтобы она смогла отважиться на нее еще раз. Мадам Йелтси предпочла карьеру.
А она, Тони? Разве не уподобилась она мадам Йелтси, не думая ни о чем, кроме этой самой карьеры, которая в конце концов затмила ей весь белый свет?
И все-таки, счастлива ли мадам Йелтси? Или она уже просто забыла, что это такое, заменив счастье удовлетворенным тщеславием?
Ну а у нее что? Несколько поцелуев украдкой в снежном убежище — и вся жизнь под откос. Только из-за того, что он, видите ли, спросил, почему она не может остаться.
Вконец измученная всеми этими мыслями, Тони легла в постель в полной уверенности, что не заснет. Но едва она закрыла глаза, как почувствовала его губы на своих губах, стало тепло и уютно, и она незаметно погрузилась в сон.
Гаррет остановился у походной кровати, на которой спала Анжелика. Настроение у него было паршивое. Анджи очень нравится спать у него в кабинете. Ему — ничуть. Кто знает, каких только гадостей не понарасскажет Тони про мужчин эта старая карга, устроившаяся у него в спальне.
В павильоне было тихо, голоса смолкли, свет потушен. Завтра трудный день.
Гаррет поднял с пола плюшевого мишку, пристроил его рядом с Анжеликой и лег на свою раскладушку.
Конечно, всякое бывало. Однажды осенью он ночевал под открытым небом в одной куртке — в горах бушевала непогода, и идти дальше было опасно. Пришлось устраиваться на довольно крутом склоне. Он всю ночь ворочался, стараясь улечься среди острых камней, впивавшихся то в бок, то в спину, и ему все время казалось, что он вот-вот покатится вниз. Случалось ночевать и в протекающей палатке. Бывало, что палатка неожиданно падала на голову под тяжестью выпавшего ночью снега. И все-таки никогда не было так плохо, как сейчас.
Черт, опять он ее поцеловал. Никакой силы воли. Размазня, а не мужик! Хотя при чем тут размазня? И сила воли тут ни при чем? Нет, честное слово, он сошел с ума.
Это стало ясно в тот миг, когда она сказала, что не может остаться, а он не нашел ничего лучшего, как спросить: почему?
Как будто и так не ясно. Потому что у него в таблице она не получает ни одного очка. Ни единого. Хотя нет, одно есть.
За красоту. И еще одно — за то, как она целуется.
Будем считать, все к лучшему. Эта ведьма не успокоится, пока не увезет Тони обратно в Сан-Диего. И он тоже не будет знать покоя, пока это не произойдет.
Ему представилось лицо с широко открытыми, как у ребенка, глазами, в которых играет пламя свечи. Ее губы. И как они целовались. Черт, несколько поцелуев украдкой в снежном убежище — и вся жизнь под откос.
«Я научу», — так, кажется, он сказал в то ослепительное мгновение.
И вдруг перед глазами сами собой поплыли картины. Вот он ведет ее за руку и показывает ей свой мир. А вот они стоят вдвоем на Опаловой горе, вокруг — цветущий бело-розовый вереск и, куда ни посмотришь, сплошное море цветов.
Наверное, она запела бы «Я и Бобби Макги». Нет, лучше не эту песню про человека, который упустил самое драгоценное в своей жизни и понял это, когда было слишком поздно. Боб Сигер тоже не подходит — у него грустные песни. «Кум-ба-я» — эта годится. Это песня надежды. Стоя среди цветов, Тони будет петь ему песню надежды.
С мыслью об этом Гаррет заснул.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Тони проснулась с тяжестью на душе. В комнате было сумрачно, за окнами темнели низкие облака. Надвигалась буря. Если б она была только за окнами, если б так не теснило грудь… Что ж, Тони знает, что ей делать.
Что бы там ни было с ювелиром, она уедет отсюда. Уедет немедленно.
Она не провела тут и трех суток, а в ее жизни наступил полный бардак. Она ничего не понимает. Конечно, сутки или двое ничего не изменят…
Нет, надо уезжать.
Все эти мечты о любви, о привязанности… А этой ночью она снова видела тот сон, как они стоят на берегу реки, и, проснувшись, в самое первое мгновение она еще чувствовала, как душа трепещет от ощущения близости с этим человеком.
Это расслабляет, превращает ее в одну из тех женщин, на которых она всегда смотрела свысока. На которых мадам Йелтсивсегда смотрела свысока. Одну из тех, что готовы пожертвовать всем ради мужчины.
Тони хотела было встать и тут же юркнула обратно под одеяло — в комнате стоял ледяной холод. Они не догадались подбросить дров в печь перед тем как лечь спать.
Дрова и печь. Вот именно поэтому она и не может здесь оставаться.
Дрова да печь, печенье да снежная баба.
Это не для нее, и она никогда к этому не привыкнет. Никогда.
О том, какие у него глаза, и думать не смей, приказала Тони самой себе и включила маленький приемник у кровати, чтобы направить мысли на что-нибудь другое.
Удивительно, но по радио пел Сигер. Тони захватила самый конец песни. Отзвенела и замерла последняя нота, продолжая звучать эхом в сумрачной душе Тони.
Объявили время, и она наконец спохватилась — уже десять часов. Она проспала! Гаррет подумает, что она неисправимая лентяйка.
Черт! Почему ее заботит прежде всего, что подумает Гаррет?
Анжелика. Где Анжелика? Она вроде бы должна за ней присматривать.
Тони вскочила с постели, стараясь не обращать внимания на ледяной пол.
Нет, в нормальном доме пол должен быть теплым. Мысль об этом будет ее согревать в час отъезда.
По радио передавали новости. Тони слушала краем уха, лихорадочно натягивая на себя одну одежку за другой, чтобы поскорее согреться. Если только это вообще возможно — согреться, когда в душе царит ледяной холод.