Страница 63 из 82
— Они принесли мало неприятностей? — поинтересовалась Гордийе. — Ты потерял заказ на несколько ковров из-за нее. Им больше не стоит оставаться тут.
Я попыталась снова: терять мне было нечего.
— Прошу разрешения остаться под вашим покровительством, — сказала я ему. — Буду трудиться над вашими коврами, как рабыня, столько, что наше пребывание не будет вам стоить ни аббаси. Сделаю все, что вы скажете, без единой жалобы.
— Это она говорила и в прошлый раз, — напомнила Гордийе.
Гостахам промолчал. Потом сказал:
— Верно. Очень жаль, воистину очень.
Это было все, что нужно Гордийе, прежде чем сказать слова, которые она жаждала произнести в течение многих недель:
— Вы изгнаны из нашего дома. Завтра вы уйдете.
Гостахам съежился, но не велел ей придержать язык. Он вышел, а Гордийе последовала за ним, оставив меня истекать кровью. Матушка заставила меня откинуть голову и снова попыталась промокнуть платком мой рот изнутри, там, где щека была разбита и сочилась. Я закрывала глаза от боли.
Вскоре мы услышали, как Гордийе стонет на весь дом; Гостахам получил награду за то, что позволил ей добиться своего.
— Мерзкий звук, — пробормотала я.
Матушка не отозвалась.
— Биби, — еле выговорила я, рот открывался с трудом. — Прости, что я так это сделала.
Матушкино лицо оставалось каменным. Внезапно она встала и ушла в кухню, оставив меня одну. «Только бы не она опять», — услышала я голос кухарки. Я лежала на земле, окровавленная и испуганная. Медленно поднявшись, я побрела на кухню, постанывая от боли.
Шамси, Зохре и матушка заканчивали чистить финики для еды. Сытный запах баранины, тушенной с финиками, наполнял воздух, и я слышала, как слуги обедали все вместе. Я оставалась в постели, временами задремывая, придерживая челюсть, чтобы унять боль. Матушка не спросила меня, как я себя чувствую, когда пришла спать. Посреди ночи я встала в уборную и натолкнулась на Шамси, у которой выкатились глаза, когда она увидела меня. Я поднесла руку к лицу и обнаружила, что щека моя раздулась, как мяч.
На следующее утро я не могла раскрыть рот, чтобы поесть, а нижняя губа совсем онемела. Али-Асгар, который разбирался в лошадях и овцах, ощупал мою челюсть в поисках перелома.
— Непохоже, что она сломана, — сказал он, но на всякий случай закрепил ее тряпкой, связав концы у меня на макушке, велев убрать, когда боль утихнет.
— А сколько ждать? — спросила я сквозь зубы.
— По меньшей мере неделю, — ответил он. В его глазах светилась жалость. — Ты заслужила наказание, — сказал он, — но не такое. Я бы и провинившуюся собаку так не ударил, как он тебя.
— И все из-за своей жены! — сказала моя мать.
— Как обычно, — сказал Али-Асгар, служивший тут много лет. — Это неизменно.
Мы увязали нашу скудную одежду в узлы и вышли дождаться Гордийе и Гостахама во дворе.
— Где твой ковер? — спросила матушка, с тревогой поглядев на мой маленький узелок.
— Думаю, что его собирается купить голландец, — ответила я, хотя он так и не сообщил об этом.
Вдруг меня уколола мысль: а ведь его мальчик так и не вернулся с предложением.
Как раз в эту минуту Гостахам и Гордийе вышли во двор, одетые в накрахмаленные рубахи, — она в розовой, он в винно-красной. Никто не сказал ни слова о тряпке вокруг моей головы или распухшем лице. Гордийе подставила мне тугие щеки для прощального поцелуя и затем решительно отвернулась. Я подумала, что Али-Асгар сказал Гостахаму о моем состоянии, потому что он взял меня за руку и оставил в моем рукаве маленький кошелек, когда Гордийе не видела.
— Спасибо за все, что вы для нас сделали, — сказала им матушка. — Я прошу прощения за то, что мы были для вас бременем.
— Да будет Аллах с вами всегда, — отвечала Гордийе тоном, подразумевающим, что без помощи нам не обойтись.
— И с вами тоже, — сказала матушка.
Она с надеждой посмотрела на них обоих, словно они могли смягчиться, но они повернулись и ушли обратно в бируни. Я не сказала ничего, кроме «до свидания», потому что лицо болело от ударов Гостахама, а сердце ныло еще сильнее.
Али-Асгар проводил нас на улицу, и мы смотрели, как высокие ворота дома закрываются за нами. Снаружи дом Гостахама выглядел как крепость. Ничего не было видно, даже света. Другие дома на этой улице были такими же слепыми и неулыбчивыми. Мы дошли до перекрестка, где дорога упиралась в квартал Четырех Садов. Нищий был на своем обычном посту под кедром. Его чашка для подаяний была пуста, он дрожал на ветру, конец культи посинел от холода. При виде его матушка согнулась и зарыдала.
— Добрая ханум, что вас терзает? Как я могу помочь? — спрашивал нищий, размахивая своим обрубком.
Предложение помощи от такого оборванца заставило матушку рыдать еще громче. Я попыталась обхватить ее руками, но она уклонилась от моих объятий.
— Биби-джоон, мы найдем способ… — говорила я, сжимая зубы, чтоб поберечь челюсть. Но говорила неубедительно, потому что едва ли верила в это сама.
— Нет, не найдем, — отвечала она. — Ты не понимаешь, что натворила. Мы теперь на улице, и мы можем умереть.
— Но…
— Нам надо вернуться в нашу деревню, — сказала матушка. — По крайней мере, там у нас есть крыша.
Я представила, как мы уходим из города так же, как и пришли, по мосту, построенному для шаха. Но я знала, что ступлю на этот мост не раньше, чем вернусь посмотреть на город — только взглянуть на его бирюзовые и лимонные купола, греющиеся в утреннем свете. А потом я вообразила еще несколько шагов, только чтобы остановиться в одной из арок моста и охватить глазами весь город. Я стала подобна соловью над розой-Исфаханом, воспевающему вечную любовь к его красотам.
— Я не хочу уезжать, — сказала я.
— Не говори со мной больше, — отрезала матушка.
Она зашагала прочь, а я за ней, в то время как добрый нищий упрашивал нас быть снисходительными друг к другу.
Ее шаги вели нас к Лику Мира, где жестокий ветер закручивал пыль площади. Мужчина обогнал нас, потирая руки и дрожа. Торговцы, словно беспощадные москиты, жужжали нам в уши. Ножовщик совал нам под нос «клинки, острые, как у Сулеймана».
— Оставь нас, у меня нет денег, — наконец огрызнулась я. Челюсть заболела даже от стольких слов.
— Не ври, — грубо ответил он, уходя.
Порыв холодного ветра швырнул пыль нам в лица. Матушка подавилась ею и начала кашлять. Я подозвала продавца кофе, чтобы он принес две курившиеся паром чашки, и заплатила ему одной из наших драгоценных серебряных монет. Ножовщик через улицу разглядел мое серебро и клинком послал слепящий блик мне в глаза.
Я набрала воздуху для проклятия, но матушка остановила меня:
— Может, ты для разнообразия помолчишь?
Устыженная, я втягивала кофе едва размыкавшимися губами. Что делать потом, я не знала. Знала только — надо что-то придумать, пока матушка не начала искать погонщика верблюдов, чтобы отправиться назад в нашу деревню.
— У меня есть мысль, — сказала я.
Когда я встала, матушка последовала за мной, и мы пробирались через скопище лавок, пока я не разглядела стайку женщин, разложивших свои товары возле базарных ворот. Одна предлагала расшитое древо жизни, наверное лучшее из того, что было в ее доме. Другая продавала сотканные ею одеяла. Я искала Малеке и нашла ее, сидящую на корточках возле двух ковров. Увидев меня, она вскочила в ужасе.
— Да сохранит тебя Аллах! — воскликнула она. — Что случилось?
— Малеке, — сказала я, — ты можешь нам помочь?
Она притихла на секунду, разглядывая мое разбитое и вспухшее лицо.
— Что ты сделала?
Я не удивилась, что винит она меня, потому что знала, как выгляжу.
— Гордийе решила, что мы слишком тяжкое бремя, — ответила я.
Глаза Малеке сузились. Ты навлекла позор на семью?
— Конечно нет! — вмешалась матушка. — Моя дочь никогда такого не сделает.
Малеке устыдилась, ибо моя матушка явно выглядела уважаемой вдовой в черных траурных одеждах.