Страница 38 из 82
Джованни стянул с руки перчатку и застыл в ожидании. Ферруччо насупил густые темные брови, потом тоже начал потихоньку стаскивать правую перчатку. Лицо его постепенно разглаживалось, а когда он протянул руку, на нем уже сияла широкая улыбка.
— Nunc, amicus?
— Amicus es, amice! [38]
~~~
На пути в Швейцарию
Суббота, 16 октября 1938 г.
Красно-белая литорина [39] «фиат» отправилась с Миланского вокзала точно по расписанию: в четырнадцать пятьдесят три. Неукоснительное соблюдение времени отбытия и прибытия было гордостью режима. То, что за малейшее случайное опоздание машинисты и проводники подвергались штрафам и санкциям, вплоть до увольнения, пассажиров не интересовало. Джакомо де Мола, напротив, это хорошо знал и потому спокойно отреагировал на грубоватую поспешность контролера, потребовавшего предъявить билет. Контролеру, явно человеку простому, немногим старше его, проверка проездных документов у счастливчиков из первого класса не доставляла никакой радости. Патронташ, висевший на боку его поношенной железнодорожной формы, был наполнен мелкими монетами для сдачи и обнаруживал те же безжалостные признаки старения.
Литорина, идущая в Лугано, громыхала по рельсам среди сухих кустарников и деревьев, с которых, кружась, облетали разноцветные листья. Замедляя скорость на длинных поворотах, она наверстывала ее на прямых участках.
На станции Кьяссо вагон остановился. Джакомо знал, что это надолго. Контроль на границах делался все строже. Швейцария, как и Франция, более мягко относилась к тем, кого преследовали по политическим соображениям, но тоже начала уступать немецкому давлению. Швейцарские таможенные власти впечатывали букву «J», то есть «Jude», «еврей», в документы каждого, кто подозревался в принадлежности к этой расе, чтобы иметь основания выслать его туда, откуда он прибыл. Для граждан Австрии и Германии этот штамп означал смертный приговор.
Джакомо приготовил паспорт и удостоверение личности без малейших опасений, хотя и не был уверен в надежности документов и своего нового имени. Чтобы привыкнуть к нему, он провел несколько дней в Милане. Теперь де Мола стал промышленником Джакомо Мартини. Его двубортный шерстяной пиджак и черные кожаные туфли с пряжками говорили о богатстве. Шелковые черные носки и классический галстук от Эудженио Маринеллы намекали на чисто английские цветовые предпочтения и нонконформизм.
Маринелла считался официальным поставщиком галстуков королевской семьи ненавистного и коварного Альбиона, как в Италии все чаще называли Англию. Именно галстук, который никогда не надел бы ни один иерарх и законопослушный промышленник, в новом облике Джакомо играл роль той самой чуть-чуть неточной ноты, без которой не бывает живого концерта. В таком штрихе нуждается любое совершенство, иначе возникает риск, что тебя заподозрят в фальсификации.
Контролеры шли очень медленно. Де Мола увидел, как они ссадили какую-то супружескую пару с ребенком. Люди в штатском силой затаскивали мужчину в черную «ланчия аугуста», а женщина кричала. Машина тронулась, подняв тучу пыли. Из открытой дверцы выпала шляпа и покатилась по мостовой. Женщина с малышом на руках бросилась, подняла ее и сунула под пальто. Люди в военной форме не вмешивались. Тайная полиция знала, что делала.
Паспорт на имя Джакомо де Мартини был скрупулезно изучен маленьким человечком с пучком накладных волос от уха до уха, закрывавших родимые пятна земляничного цвета на лысом черепе. За очками с плюсовыми линзами его глаза казались огромными, на пухлых губах играла торжествующая улыбка. Наверное, он ко всем применял такой прием, чтобы показать, что с ним не забалуешь. Джакомо спокойно, почти равнодушно выдержал его взгляд.
— Доктор Мартини? — спросил человечек.
— К вашим услугам, — не моргнув глазом, нарочито вежливо отозвался Джакомо.
— Можете сообщить, куда направляетесь?
— В Лугано.
— По делам или для собственного удовольствия?
— Надеюсь сочетать приятное с полезным, — заявил де Мола светским тоном.
— Можно взглянуть на ваш багаж?
Голос человечка зазвучал слишком вежливо. На такой вопрос не следовало давать отрицательного ответа.
— Да, конечно.
Де Мола со скучающим видом продолжил чтение, а в голове быстро перебирал содержимое своего чемодана, прикидывая, не может ли что-нибудь возбудить подозрения усердного чиновника. Но все было законно и все совпадало с данными нового удостоверения. Смена вышитых рубашек, элегантное белье, сберегательная книжка швейцарского банка. Зато не будут приставать по поводу провоза валюты. Для итальянского промышленника иметь вклады за рубежом было вопросом чести. Даже итальянский король держал свои сбережения в Англии, в надежных и солидных фунтах. Военный, сопровождавший коротышку, встал между Джакомо и чемоданом. Де Мола мог краем глаза наблюдать, как нервные, потные руки очкарика сновали среди его личных, интимных вещей.
Чемодан захлопнулся. Коротышка отвесил поклон и смешно щелкнул каблуками.
— Желаю благополучного пребывания, — сказал он.
Де Мола показалось, что этот тип изобразил что-то вроде фашистского приветствия. Хотя, может быть, поднятая вверх правая ладонь была просто знаком извинения.
Как только литорина проехала земляной язык, разделяющий озеро надвое, Джакомо приготовился сойти. При нем была только черная замшевая борсетка и чемодан из светлой кожи: элегантные штрихи, которые промышленник мог и должен был себе позволить. Однако с этим багажом за ним следовали тридцать лет жизни.
Лугано выглядел пустым. Де Мола легко поймал такси до «Виллы принц Леопольд». Из осторожности он не стал заранее заказывать номер в гостинице, но, учитывая сезон и запредельные цены, без труда снял его на месяц.
Джакомо вышел на террасу, откуда был виден восточный берег озера, смотрящий на Италию, надышался густым влажным воздухом, вернулся в комнату и попросил телефонистку соединить его с номером в Италии. Вскоре раздался звонок.
Де Мола долго не снимал трубку, потом сказал:
— «Омега» на базе.
Сберегательную книжку, документы и наличные он положил в сейф и, совершенно измученный, растянулся на кровати. Теперь оставалось только ждать. Если не возникнет никаких препятствий, то в понедельник утром он сможет забрать книгу в Ассоциации банков Швейцарии.
~~~
Флоренция
Среда, 24 января 1487 г.
Сразу после полудня раздался праздничный звон. Начал большой колокол церкви Санта-Репарата, чьи широкие окна выходили на Санта-Мария-дель-Фьоре. С коричневой башни дворца синьории ему ответила ближняя Мартинелла — единственный колокол, который подавал голос при сборе ополчения в военное время. Затем эхом отозвалась Волоньяна с резиденции Барджелло. Ее язык бил коротко и звонко, а не теми долгими, тягучими ударами, что обычно предвещали казнь и потом разом замирали, когда над шеей приговоренного зависал топор. Потом настала очередь колоколов Сан-Лоренцо, Санта-Мария-Новелла и Санта-Тринита. В конце концов загудела вся Флоренция. Народ высыпал на улицы из домов и лавочек. Любопытство всегда перевешивает осторожность. Этот трезвон показался людям не призывом на войну или оповещением об эпидемии, а предвестником какой-то радостной новости.
С террасы своей фьезоланской виллы, затененной кипарисовой аллеей, Джованни Пико любовался Флоренцией. Он будто чувствовал дуновение воздуха, которое шло от людей, спешащих к центру города, чтобы послушать, о чем возвестят герольды, уже занявшие позиции в самых людных местах. Граф так увлекся зрелищем, что не заметил, как к нему подошел слуга и сообщил о гонце с письмом от Лоренцо Медичи. Уже много дней Пико боялся этого. Великолепный наверняка пригласит его на какой-нибудь ужин, а там отведет в сторонку и начнет расспрашивать о бегстве из Рима.
38
— Значит, дружба?
— Дружба! (лат.)
39
Литорина — моторный вагон, автобус на бензиновой тяге, идущий по рельсам. В ней было около 60 мест: в передней части салона сидячие места первого класса, в средней — второго, а сзади — третьего, где пассажиры должны были стоять. Литорина ходила на короткие расстояния.