Страница 39 из 93
Около десятка терцев стегнули нагайками коней и рысью приблизились к воротам, закрытым изнутри. Вокруг было по прежнему пусто, из башни тоже никто не показался. Один из разведчиков подтрусил к самой стене, вытащив из дорожной саквы смотанную в круг веревку с привязанным на конце крюком, он ловко закинул его в бойницу и прямо с седла стал карабкаться к узкому отверстию. Остальные подстраховали удальца ружьями, нацеленными на окна. Сухопарая фигура воина проскользнула вовнутрь башни, после чего наступила настороженная тишина. Она длилась недолго, вскоре оттуда раздался истошный вопль, затем звон клинков, заглушенный одиночным выстрелом. Шум нарастал, грозя перейти в нежелательный гвалт, скорее всего к защитнику, захваченному врасплох, кинулись на помощь его молившиеся товарищи. Эти звуки подхлестнули станичников, окруживших крепость, терцы разбежались вдоль периметра цитадели и пошли на ее штурм. Десятки волосяных веревок с петлями на концах, с крюками и даже обыкновенными камнями, одновременно перелетели через верх, стараясь обмотаться вокруг какого-нибудь выступа. По ним ужами заскользили молодцы в черкесках, в зубах у них в лучах утреннего солнца сверкали кинжалы. Вскоре выяснилось, что достойного сопротивления оказывать было некому, потому что основная часть горцев отправилась на защиту главных ворот, в которые уже стучалось войско терцев во главе с сотником Савелием и атаманом ищерцев. А оставшиеся абреки совершали утренний намаз на расстеленных на земле ковриках.
И вот уже заскрипели дубовые ворота, створки распахнулись, пропуская станичников на окраину аула Гуниб. Широкая улица и приземистые сакли с плоскими крышами по обеим сторонам показались вымершими, только у подножия башни и вдоль стен остались лежать несколько трупов горцев. Но эта картина продолжалась всего несколько мгновений. Навстречу казачьему войску с центральной площади крепости уже неслась лава абреков, она набирала ход, готовясь врезаться в передовые ряды терцев. Но вид у джигитов оставлял желать лучшего, стало ясно, что противник, неизвестно откуда свалившийся, застал их врасплох. Кто-то вздымал над папахой саблю, кто-то пытался на ходу зарядить ружье, а кое-кто выставлял вперед казацкую пику. Панкрат моментально оценил положение, он вскинул руку вверх:
— Целься!
Полковник подал команду только тогда, когда заметил, что казаки успели занять привычный для них порядок. Заранее заряженные ружья взлетели вверх и будто присохли прикладами к плечам. Защитники крепости приближались, они успели ослепнуть от ярости и от наглости казаков. И когда до их рядов осталось не больше десяти сажен, Панкрат сам нащупал спусковой крючок под прикладом своего ружья:
— Огонь!
И повторилась картина, привычная станичникам за множество битв с их участием, каждый раз принуждавшая сцеплять скулы крепче, чтобы не дать чувствам завладеть телами, успевавшими закостенеть от адского напряжения. Передние ряды горцев поредели, словно шальной ветер подхватил многих всадников, вырвал их из седел и швырнул тряпичными куклами под копыта лошадей. Задние ряды не сумели вовремя остановиться, они пронеслись вперед, сами оказавшись на линии огня. Панкрат тем временем успел поменять местами отстрелявшихся терцев с теми, кто еще не разрядил своих ружей. И снова грубая команда заставила казачьих скакунов со всадниками на их спинах замереть на месте:
— Целься!
Станичники прильнули к прикладам, выбирая каждый свою жертву, они знали, что если кто-то промахнется, то пуля облетит вокруг горы и вопьется ему в спину. Так говаривали старые казаки, за плечами которых были походы не только с Суворовым и Петром Великим, но и с фельдмаршалом Кутузовым, победителем Наполеона Бонапарта. И когда вторые ряды абреков затанцевали на месте в ожидании нового залпа и в надежде на чудо, что кто-то из них останется жив, Панкрат спокойно отдал приказ:
— Огонь! Отцу и сыну…
Снова вопли и проклятия смешались с диким ржанием лошадей и с руганью горцев третьей волны. Копыта их скакунов споткнулись о тела абреков, упавших первыми, в то время как конники из первых рядов, оставшиеся в живых, бросились искать спасения в середине войска. Началась та самая свалка, во время которой раздавленных воинов оказывалось больше, нежели убитых. Это была беда всех кавказских с азиатскими армий. Если всадники из европейских стран продолжали движение навстречу противнику, стремясь поскорее покрыть пристрелянное расстояние и успеть нанести не менее сокрушительный удар, пока тот перезаряжает оружие, то кавказцы при первой опасности, как и большинство азиатов, старались унести ноги.
— Разойдись! — отдал полковник команду отстрелявшимся. Подождав, пока свежие силы займут места, тем же спокойным голосом приказал. — Целься!
В это время Петрашка, успевший вместе с Буалком проверить башню на предмет затаившихся в ней часовых, крикнул с верхней ее площадки:
— Панкрат, позади абреков собралась новая лава из них, она приближается сюда.
— Огонь! — махнул рукой атаман, словно не услышавший предупреждения своего младшего брата. — Разойдись!.. Заряжай!..
Лишь после того, как терцы начали перестраиваться и щелкать затворами, он повернулся к Петрашке и громко спросил:
— А червленцев с ищерцами за второй лавой ты не увидел? Должны бы уже тоже прорваться в крепость.
— Братука… — зачастил было студент, и сразу осекся. — Показались, Панкрат, другая лава абреков как раз от них и бежит, вместе со своим Ахвердилабом.
— Дядюку Савелия с нашими племянниками не видно? А еще Никиту Хабарова.
— Все там, Чигирька с Гришкой тоже. Сейчас бы их сюда, уж дюже работы для них много.
— Целься!.. Огонь!..
Обе лавы сбились в кучу на довольно широкой улице, горцы, осознав, что их обложили с обоих сторон, принялись носиться по кругу с выкатившимися из орбит глазами. В середине его закрутился еще один круг, только в обратном направлении. За ним еще и еще. Ничто уже не могло остановить это движение, которое было у них в крови как пятикратный намаз аллаху в течении дня или как заунывная мелодия горской песни. Они совершали такой ритуал, сколько себя помнили, при нем они входили в экстаз, неважно, были они пешими или верхом на лошадях. Таким способом они выгадывали нужное им время, чтобы пришло важное решение, кроме того, этот ритуал укреплял их боевой дух. Сейчас они носились под гортанные вопли и под размеренный топот копыт, в мирное время — под те же однотонные вопли и под грохот барабанов. Их можно было расстреливать как прибрежных куропаток, они все равно продолжали бы кружиться. Остановить это дьявольское движение способен был лишь из ряда вон выходящий случай.
И он произошел. Пока оба казачьих войска сдавливали свои тиски, собираясь учинить расправу над главарями, перед толпами горцев объявился всадник на белом коне. Он был в серебристой каракулевой папахе, в белой черкеске с серебряными газырями по бокам, за отворотами которой виднелась красная рубаха. Тонкую талию опоясывал наборный кожаный ремень, отделанный серебром, на нем висел кинжал гурда в серебряных ножнах, украшенный драгоценными камнями. Такой же была и сабля из дамасской стали, притороченная сбоку. На джигите были синие штаны, заправленные в ноговицы до колен, носки которых он вдел в серебряные стремена. В гриву лошади были вплетены разноцветные ленты, а на левой руке абрека красовался золотой перстень с огромным бриллиантом. Вопли со стрельбой прекратились как по мановению волшебной палочки, все головы, даже казачьи, повернулись в сторону всадника. Джигит поднял коня на дыбы и что-то громко крикнул, обращаясь к горцам. Те ответили ему нестройными выкриками, они все еще находились во власти магического круга. Тогда вождь повторил свой клич, и сразу воины аллаха принялись выравниваться, в руках у многих появились ружья, которые они стали поспешно заряжать
— Панкрат, это Садо, один из главных приспешников Шамиля, перстень, что на его левой руке, подарил ему сам турецкий падишах, — присмотрелся к джигиту Николка, он вскинул ружье и снова с досадой опустил его поперек седла. — Жаль, что я успел его разрядить… Абрека надо убить, иначе штурм крепости для нас может оказаться напрасным.