Страница 25 из 93
— Я вышел там, где стоит пивной ларек, а напротив него, кажется, Дом пионеров, — кивнул головой гость.
— Это наша бывшая родовая усадьба, из которой после революции нас переселили сюда. Хорошо, что этот дом, в котором мы находимся, сохранился за нами, дубовый пятистенок построен на века, — включился в разговор Скаргин. — Но дело не в этом, ты сам свидетель, во что советские люди превратили наш дворец. Разве можно такое допускать!
Хозяин дома говорил и говорил, он не мог остановиться, было видно, что за нелегкую жизнь у него накопилось много обиды. Но Христиан слушал исповедь только в начале, он стал размышлять о том, что не сможет забрать с собой раритет, найти который мечтало несколько поколений Даргановых. Причина была основательная- его самого могли схватить и в любой момент доставить в казематы КГБ только за то, что он оторвался от наблюдателя. Никто из комитетчиков не знал, где находился все это время военный моряк из капиталистического государства. Главное, чем он занимался. По советским законам этого было достаточно, чтобы упрятать его в тюрьму на долгие годы, несмотря на официальное разрешение, подписанное едва ли не главами обеих государств. И хотя это теперь было не так уже важно, молодого человека не оставляла мысль о том, что тогда предлагал на аукционе в Англии русский моряк по фамилии Барсуков. Может быть, наслушавшись пересудов родных о диадеме, он каким-то образом отыскал ее копию, тоже выкраденную в свое время из особняка семейства Ростиньяковых в Москве. И потерпел фиаско, выставив фальшивый раритет на аукционе в Сотбис. А может здесь крылась очередная тайна, связанная с именем великого ювелира. И вообще, был ли он на самом деле сыном князей Скаргиных. Если нет, то кем являлся тот беженец из коммунистической России и куда подевался родной сын русских дворян, у которых Христиан сидел в гостях. И что тогда он держал сейчас в своих руках…
Глава пятая
А бой на склоне горы не прекращался, грозя затянуться до наступления сумерек. На другой ее стороне притаился аул Гуниб — цитадель всех абреков во главе с имамом Шамилем, и нужно было прорваться туда, чтобы поставить окончательную точку в войне, терзавшей не одно десятилетие весь Кавказ. Панкрат успел продвинуться вглубь армии горцев очень далеко, со всех сторон его отряд окружали полчища воинов ислама, жаждущих разорвать на куски любого из казаков, кто надумал бы допустить хоть малейшую оплошность. Атаман, сознавая это, не уставал искать пути решения поставленной перед собой задачи, он знал, что если противник расправится с ним и с его товарищами, то войску терцов грозят суровые испытания. Вряд ли станичники смогут вырваться из горных теснин целыми и невредимыми. Такая же участь ждала бы и кавказцев, если бы они лишились своих руководителей. Но о врагах сейчас и собаки не брехали. Панкрат почувствовал, как рука с клинком, потяжелевшая от усталости, чиркнула вместо затылка противника по его ружью, закинутому за спину. Абрек отскочил и в ярости, смешанной со страхом, оскалил крупные зубы. Полковник собрался было снова бросить коня ему навстречу, когда внезапно возникшая мысль потревожила его голову, выхолощенную от всяких дум. Он скосил глаза на стодеревца, дравшегося рядом с ним, и будто впервые увидел на его спине точно такое же ружье, как и у горца. И тут-же приостановил рывок своего скакуна:
— Надымка, у тебя ружье заряжено? — сквозь шум битвы крикнул он станичнику, стараясь не терять из виду абрека.
— Вначале боя разрядил, — джигитуя шашкой, отозвался подхорунжий. — Что ты надумал, Панкрат?
Атаман, не отвечая Надымке, гаркнул терцам.
— Казаки, у кого ружье с боезапасом?
Никто из станичников не дал ответа, нужного Панкрату, как ни у кого не оказалось мгновения, чтобы развернуться в его сторону. Скоро и горец, с которым дрался он сам, втянулся в мясорубку. Вокруг стодеревцев кипела страстями настоящая бойня с мясниками, жаждущими разделывать на части тела людей прямо в седлах и сбрасывать их под лошадиные копыта, чтобы уже на земле они превратились в кровавое месиво. Полковник оттянул своего кабардинца чуть назад, его место сразу заняли двое станичников с шашками в руках. Они закрутили мельницу перед лицом сунувшегося было на них очередного абрека, изрубив того в мелкие куски, и не мешкая продвинулись вперед еще на несколько саженей.
— Надымка, скачи ко мне, — приказал атаман. — Гаврилка с Николкой, прикройте проход, чтобы в него никто не заскочил.
Подхорунжий, унимая запальное дыхание, направил хрипящего коня в сторону атамана. Было видно, что его лошадь припадала на переднюю ногу, скорее всего, она подвернула ее о чей-то труп. Но поменять ее на другую не было возможности, хотя вокруг носилось достаточно скакунов с вывороченными глазными яблоками.
— Снимай ружье со спины, — отдал новый приказ атаман.
Казак вытер о гриву лошади липкую от крови шашку и вложил ее в ножны, затем взял в руки оружие, сдерживая нервный зуд, со вниманием посмотрел на своего командира.
— Заряжай.
Надымка стиснул коленями бока коня, дрожавшего под ним как в лихорадке, затолкал в дуло заряд и снова прищурил черные глаза на Панкрата.
— А теперь посмотри вон туда, видишь, где знамя развевается? — указал пальцем полковник в сторону небольшого холма. — Там еще с десяток всадников собралось, все в нарядных черкесках и в каракулевых папахах.
Подхорунжий вскинул ружье на уровень плеча и прищурил один глаз, подлавливая на мушку далекие фигуры. Правая щека у него продолжала подрагивать от возбуждения. Наконец он заставил ствол замереть в одном положении и негромко сказал:
— Вижу тех абреков, Панкрат, кажись, один из них сам Шамиль, — станичник сморгнул ресницами, быстро протер глаза рукавом черкески и снова замер истуканом. — Вид у имама царский, наверное, предвкушает свою победу.
— Его надо убить, — коротко сказал атаман.
Надымка надолго приковался щекой к прикладу, палец правой руки у него привычно подцепил спусковой крючок. Казалось, прошла целая вечность, пока подхорунжий опять оторвался от прицела и повернул свое лицо к полковнику:
— Дюже далеко, Панкрат, саженей под шестьдесят будет, — признался он. — Никиту бы Хабарова сюда, он бы всех басурманских вожаков каждым выстрелом снял.
— А если бы здесь стояла пушка и наводчиком у нее был тот же атаман ищерцев, то хватило бы одного заряда, — с раздражением оборвал станичника Панкрат. — Целься и стреляй, тебе никто не мешает.
Снова потянулись мгновения, похожие на годы, спина у полковника то покрывалась испариной, то леденела от выступавшей на ней изморози. А вокруг продолжался танец жизни и смерти, выйти из которого суждено было не всем. Снова начало казаться, что две тысячи абреков сумеют в конце концов подмять под себя несколько сотен терских казаков. На место убитых воинов аллаха как из-под земли вырастали новые их орды, числом втрое большим. И у этих других черные глаза сверкали огнем, говорящим о неизрасходованных ими силах и о ненависти к пришельцам, бьющей ключом. Панкрат не спускал с Надымки серых своих зрачков, внутри которых стал зарождаться стальной блеск, он уже готовился сорвать со спины собственное ружье и тоже направить его на проклятый холм с Шамилем на вершине. Но атаман знал, что лучше Надымки в стодеревской сотне никто не стреляет, в том числе и он сам, и что этот казак брал призы на войсковых сборах в Кизляре, на которых присутствовал сам наместник царя на Кавказе. Полковник силой унимал ругательства, готовые прорваться сквозь сжатые зубы, еще крепче сжимая в руке ребристую рукоятку шашки. Наконец стрелок затаил дыхание, на какой-то миг показалось, что он окаменел, даже конь под ним перестал подергивать шкурой. Можно было ударить кулаком по его руке с ружьем и она со стуком упала бы на землю. И в этот момент палец стодеревца пришел в движение, казак плавно надавил на курок, чуть приостановился, словно выверяя последние доли, и окончательно утопил его под прикладом. Звук выстрела растворился в шуме боя, на него никто не обратил внимания, если не считать коней под двумя всадниками, запрядавших ушами. Надымка некоторое время оставался торчать истуканом, затем положил ружье поперек седла и развернулся к атаману: