Страница 75 из 87
— Круго-ом!.. — перекрывая звуки боя, закричал Дарган. Когда всадники исполнили его команду, он махнул рукой. — Огонь!..
Не успел гром залпа затеряться между деревьями, как сотник вылетел из кустов на середину тракта. Он воздел шашку над головой.
— Сотня, шашки во-он! За мной, отцу и сыну…
Дарган с силой ударил каблуками под бока коня и понесся на абреков, суматошно продолжавших месить снег копытами своих лошадей. Он был уверен, что отряд не отстает от него ни на шаг, и еще не сомневался, что ведомые старой гвардией воины как один придут ему на выручку. Расстояние между сотней и бандой абреков сокращалось с бешеной скоростью, скоро уже можно было различить узкие лица горцев, покрытые белым налетом ужаса. Сотник налетел на врагов жаждущим крови коршуном, в затылок ему дышал его брат Савелий и другие опытные казаки. На всем скаку они сумели перестроиться, образовать железный кулак, всей своей мощью ударивший по врагу. Ни один из разбойников не сумел преградить дорогу этому ядру, они или отскочили с пути, или упали под копыта лошадей, разрубленные пополам. Позади плотной кучки ветеранов стелился свободный проход, по нему с оглушительным свистом летел поредевший, но не уничтоженный, отряд терских казаков. И не было силы, способной остановить их натиск.
В просветах между деревьями вскоре завиднелась равнина, на другом краю которой стояли глинобитные сакли с плоскими крышами и с коническими трубами над ними. Дорога до самого аула была свободной. Кони распластались над ней стаей растревоженных птиц, в ушах у всадников загудел ветер.
Отмахав саженей триста, Дарган придержал кабардинца, завернул его к обочине. Он хотел убедиться, что никто из малолеток не запутался в расставленных абреками силках, иначе пришлось бы возвращаться и выручать их. Но все юнцы, недавно призванные в строевые, оказались целыми и невредимыми, последними мимо сотника промчались пятеро седоусых казаков во главе с братом Савелием, восседавших на скакунах по-татарски — как влитые, с выдвинутым вперед левым плечом.
Проводив их пытливым взглядом, Дарган собрался трогаться следом, когда издалека донеслись несколько выстрелов, заставивших его вздрогнуть. За ними последовал дружный ружейный залп, похожий на тот, с которым русские солдаты идут в атаку. В лесу назревало что-то серьезное. И вдруг Дарган с холодком в груди подумал о том, что отряд под командованием хорунжего Панкрата, посланный им на подмогу пехотинцам, ведет с абреками неравный бой на рассекреченной засаде. Он ужаснулся, осознав, что мысль о старшем сыне ни разу не потревожила его за все время стычки, она возникла лишь после того, как опасность на какое-то время отступила. Сотник уже хотел крикнуть, чтобы отряд заворачивал обратно, когда увидел, как от кромки леса отрывается змеиная голова погони. Он понял, что опоздал с подмогой, а надежды на пехотного подполковника по-прежнему нет никакой. Задрав кверху светлую бороду, Дарган издал рев загнанного в клетку зверя, почуявшего, что бессилен что-либо изменить. В этот раз судьба оставила ему лишь один вариант действий — спасать оставшихся в живых станичников. Он с силой стегнул нагайкой мелко дрожавшего под ним кабардинца и пошел отмерять пространство бешеным наметом, чтобы занять место впереди своего отряда. В горле у него клокотало, глаза застилал красноватый дым.
Сотня влетела в Гудермесский аул, приготовившийся к отходу в сон, промчавшись по главной улице до небольшой площади, уже нацелилась проткнуть ее насквозь, когда сбоку как из-под земли выросла большая группа верховых чеченцев. Наверное, это были нейтральные горцы, всего лишь охранявшие окрестности своего населенного пункта. Но это уже не могло иметь никакого значения, Дарган не задумываясь повел казаков на этот отряд. Он воздел шашку, подлетел к не успевшему ничего сообразить передовому всаднику и с радостным оскалом опустил клинок ему на голову. Рядом с ним рубили горцев оставшиеся в живых станичники, они тоже жаждали отомстить за погибших своих товарищей. Шашки сверкали над их папахами кусками ослепительных молний, они врубались в живую плоть и вздымались вновь, уже окрашенные в красный цвет. По спинам разбойничьих лошадей растеклись ручьи крови, расползлись ошметки дымящегося мяса.
А Дарган продолжал лютовать, он дотягивался концом шашки до горцев, пытавшихся увернуться от него, рубил их с плеча, снося головы вместе с папахами. Он хищным коршуном кружился по площади до тех пор, пока перед ним не выросли глинобитные стены какой-то сакли. Сотник вдруг увидел, что из подслеповатого окна выглядывает голопузый мальчик, изо рта которого спускаются концы грязной тряпки. Наверное, он, как и дети терских казаков, сосал хлебный мякиш, завернутый в материю и смоченный в молоке. Может быть, его отцом был один из только что зарубленных чеченских мужчин. Это было неважно, мальчик все равно был отпрыском вражьего племени, вызывавшим неприязнь даже своей беззащитностью. Но он чем-то неуловимо походил на Павлушку, меньшего Панкратова сына, любимого внука всей семьи. В его облике присутствовало что-то казачье одновременно с горским — короткий носик чуть с горбинкой, удлиненное личико с выдвинутым вперед упрямым подбородком и крутой излом светлых бровей на открытом лбу. Сотник тряхнул светло-русым чубом, стараясь избавиться от наваждения.
— Дарган, пора покидать это место, — вдевая шашку в ножны, окликнул его подъесаул Савелий, старый вояка и родной брат. — Абреки совсем близко, топот копыт их коней слышен уже на окраине аула.
Сотник поводил вокруг медленно трезвеющим взглядом, заметил, что казаки убирают шашки в ножны и выстраиваются в ряды, готовясь к маршу. Терцев не волновал шум приближающейся погони, они знали твердо, что их жизни зависят от железной дисциплины, вершителем которой был их станичный атаман — сотник Дарган Дарганов. Вид у всадников был суровый и спокойный, словно не они только что прорвались из кольца окружения и устроили бойню горцам, попавшимся им под горячую руку.
— Савелий говорит дело, — не выказывая беспокойства, пробасил другой ветеран, подхорунжий Горобец. — Нам еще до Терека надо доскакать, а потом переправиться на левый берег.
Дарган провел ладонью по лицу, будто пытаясь содрать с него липучую картину, написанную кровью и мешавшую ему смотреть. Затем он воткнул шашку в ножны и, не оглянувшись на замершего в окне пацаненка, затрусил в голову сотни. Через мгновение дробный топот копыт его отряда уже слышался за околицей аула, казаки упорно стремились к бурному Тереку, укрытому зарослями кустарника. А еще через пять верст волны реки с размаха ударили в бока строевых лошадей, смывая с них пот, кровь и налипшую грязь. Терек сносил пловцов вниз по течению, поближе к станице Стодеревской. Скоро под копытами коней загремело каменистое дно, потом лошади выбрались на обрывистый откос, который укрыл их вместе с всадниками за густыми зарослями ивняка. Распаленным погоней абрекам осталось только опростаться с той стороны реки оглушительным ружейным залпом и разразиться проклятиями:- Продажные шкуры, вы давно превратились в таких-же сип-сиповичей, которым служите за кусок хлеба, как бездомные собаки, — закручивая на краю обрыва коней, кричали они. — Наш имам Шамиль объявил газават только русским, но и вы будете вместе с погаными отвечать за все. — За вами должок остался, — не выдержал кто-то из терцев. — Мы скоро вернемся, но теперь пощады никому не будет. — Это мы вырежем под корень весь ваш змеиный род, — исходили бешенством абреки. Ждите наших джигитов к себе в гости днем и ночь…