Страница 9 из 22
На девятом году пребывания Ходорковского в тюрьме такой запрос только-только вновь начинает появляться. Он пока слабый. Люди начинают выходить на улицы с требованиями соблюдения Конституции, честных выборов, с конкретными проблемами своего региона, города, района. Они только начинают открыто говорить о недостатках эпохи Путина, которую как-то уже привыкли в последние годы превозносить как эпоху стабильности. Но даже эти слабые знаки возрождения гражданского общества сталкиваются с жесткой реакцией со стороны российской власти, культивирующей в себе ужас перед цветными революциями. Страх — одна из основных характеристик российского режима при Путине. Он опасается собственного народа и опасается появления сильного лидера. На мой взгляд, Путин боится Ходорковского в том числе и потому, что тот обладает ярко выраженными лидерскими качествами и харизмой, которых так не хватает российским оппозиционерам.
Прекращение уголовного преследования Ходорковского — это больше чем частная судьба одного человека. Это знак того, какой политический проект выбирает российская власть на ближайшие годы. Привычный и деградационный для страны силовой или, как модно теперь говорить, модернизационный и интеграционный. Иного, более точного индикатора, чем судьба Ходорковского, ни у нас, российских наблюдателей, ни у западных нет.
Стратегическое мышление никогда не было сильной стороной Путина. Ходорковский, которого он вроде бы нейтрализовал, засадив в тюрьму, вот уже восемь с лишним лет остается одним из ключевых ньюсмейкеров в стране, несмотря на полную блокаду со стороны основных российских СМИ. Более того, бизнесмен с минимальным рейтингом узнаваемости в 2003 году превратился за годы заключения в одного из важнейших персонажей на политической сцене страны. Не думаю, что холодным октябрьским утром 2003 года Путин именно так представлял себе будущее Ходорковского.
Глава 1
Борисыч. Чужой, но заслуживающий уважения
Михаил Ходорковский [10]
Хочу заметить, рассказывая о колонии, что пробыл я в ней сравнительно недолго: с октября 2005-го по декабрь 2006 года, после чего меня этапировали в СИЗО г. Читы, а затем, в феврале 2009 года, обратно в СИЗО 99/1 г. Москвы.
Вообще, в бытовом отношении колония намного лучше тюрьмы. В тюрьме ты весь день, кроме одного часа прогулки, заперт в маленькой комнате с одними и теми же людьми. В колонии — наоборот: в бараке и на территории бурлит жизнь, гулять можно, пока не надоест. Солнце, которого в тюрьме не видишь, небо, зелень летом — все это очень важно для человека. Но особенно остро начинаешь ощущать нехватку подобных простых вещей где-то через год. Да и здоровье, несомненно, очень подрывается: глаза, мышцы, иммунитет… В человеке все системы не предназначены для казематов, они громко «протестуют», особенно у совсем молодых.
Переезд из тюрьмы в колонию — отдельная песня. Куда — секрет. Сколько ехать секрет. Один в «столыпинском» вагоне плюс куча конвоиров. Один все время стоит напротив и смотрит, не отводя взгляд. На первой же остановке (через час) объявление из станционного репродуктора: «Поезд Москва-Чита отправляется со второго пути». Вот и все секреты.
Шесть суток за книгами (их с собой целая сумка), и — «привет, Краснокаменск!»
Выход из вагона — в автозак, но без традиционных собак. Любопытные взгляды местных сержантов.
Зона. Вход «вдоль строя» — лающие шавки и придерживающие их солдаты из роты охраны. Мне смешно и любопытно.
Встречает группа офицеров. Требуют снять шапку и представиться. Снимаю, хотя требование — незаконное, я это знаю, закон выучил наизусть, но не хочу противопоставляться по мелочам.
Проходим в здание ШИЗО; потом я стану его частым посетителем. Обыск. Отъем всего, что «не положено» в этой конкретной зоне. Не спорю, да и нет ничего особо важного. Книги, тетради оставили, только пролистали — это главное.
Спустя несколько дней — «распределение». Комиссия во главе с начальником лагеря: «Ты кто по жизни?» Замечание не делаю, но смотрю недоуменно. Переходит на «вы»: «Со временем разберемся».
— Какими профессиями владеете, чем хотите заниматься?
— Готов преподавать, имею несколько рабочих специальностей.
— Мы вам предлагаем работу в швейном цеху и не рекомендуем отказываться…
Спустя несколько месяцев молодые ребята из оперотдела (они вообще почти все — дети) расскажут: мы, мол, хотели вас отправить в пекарню, которая отгорожена от лагеря, чтобы не иметь проблем, но позвонили из Москвы и сказали направить в швейный цех.
Специальность швейника требует обучения. Я посмотрел оборудование и решил — ловушка. Норму на таких машинках сделать нельзя, качество шва — дерьмо. Подставят.
Написал первую жалобу со ссылкой на зрение и «не сдал» экзамен, предупредив: если сфальсифицируете — устрою скандал.
Первая реакция очевидна: плевать на зрение, плевать на экзамен. Работайте.
Замечу, через три года, во время суда по УДО начальник колонии (уже другой) прямо заявил судье: «Мне „поручили“ перевести Ходорковского на строгие условия содержания, но он своими жалобами и судами не дал мне этого сделать».
Ах так? Пишу три жалобы: начальнику колонии, прокурору и… в Гоструднадзор.
Инженерное образование, опыт работы на заводе и стройотрядовское прошлое позволяют на двух листах изложить перечень нарушений техники безопасности, требующих до их устранения остановки производства.
Вежливо отдаю начальнику.
Через два дня назначен на должность комплектовщика (грузчика) в этом же цеху. Устраивает. Это работа повременная и без нелепого оборудования: качество гарантирую как результат работы собственных рук.
Вызывает начальник колонии — «поговорить». Понимаю: получил приказ, хочет прикинуть, как исполнять. Говорю прямо: когда вам скажут меня «гнобить», нам лучше договориться «как», чтобы и вы отчитались, и я на вас зла не держал.
Очень ему хотелось договориться, но то ли не решился, то ли счел меня слабым и попытался справиться сам.
Взыскание, еще одно, штрафной изолятор (ШИЗО), и я — в суд. У администрации — шок. Назначается судебное заседание в колонии. Приезжает председатель городского суда. Вызывают «свидетеля» из числа заключенных. Я готов ко всему. Опыт «басманного правосудия» уже есть.
Вдруг свидетель тычет пальцем в лицо начальнику оперотдела и говорит суду: «Он заставлял меня врать, дал сигареты. Вот они. Но я скажу правду».
Снова шок. Уже и у меня. Нервы не выдерживают. Беру себя в руки.
Судья — начальнику: «Если накажете свидетеля — дам ход протоколу. Взыскание — отменить».
Так и повелось: взыскание — ШИЗО — суд — отмена взыскания… В промежутках — работа на швейке, общение с колонейской публикой.
Публика разная: от неграмотных чабанов из соседних («всего» километров 300–400) сел до шахтеров с урановых рудников, имеющих среднее техническое образование. От абсолютно обычных, законопослушных граждан до «перспективных» лидеров преступного мира. От абсолютно нормальных людей и до полных отморозков, получивших по малолетке 10 лет за серийные убийства и досиживающие эту десятку во взрослой колонии без понимания, что следующее убийство будет стоить ПЖ. Про моральные ограничители и говорить не приходится.
Вот такая причудливая смесь, постоянно перемешиваемая в одном котле и удерживаемая в меньшей степени непосредственно администрацией или лидерами преступной среды, а в большей — общим пониманием пределов допустимой личной свободы, ощущением некой общности и взаимозависимости.
По-настоящему асоциальные личности в колонии — редкость, и вот они как раз «купируются» администрацией и коллективом. Методы, естественно, разные — от отселения в специально создаваемые «гетто» до «тяжких телесных».
Мое положение в этом смысле было совершенно особым.
Начнем с того, что мне «общество», более чем за год не подобрало «масть».
Там же достаточно простые критерии: «сотрудничаешь» с администрацией — «красный», «навязываешь свое», «страдаешь» — «черный». Работаешь и подчиняешься «авторитетам» — «мужик». Не работаешь, заставляешь прислушиваться к себе, отстаиваешь идеи независимости личности от государства — «авторитет».
10
Глава написана во время второго процесса.