Страница 99 из 120
Артур, действительно, почувствовал в себе то именно настроение, о котором говорил ему старый король, и с изумлением остановился против дворцовых дверей, всегда отворенных и в которые люди всех званий, казалось, свободно входили. Посмотрев несколько минут вокруг себя, Артур взошел по ступеням великолепного подъезда и спросил у старого привратника, где он может найти гофмаршала, о котором говорил ему король. Толстый привратник оказался очень вежливым человеком и дал чужестранцу в проводники пажа, который привел его в комнату, где они нашли старого сановника с приятным лицом, с ясным, спокойным взором и со лбом, на котором угрюмость не провела ни одной морщины; признаки эти показывали, что гофмаршал Провансальского двора следовал одному учению со своим государем. Никогда не видав Артура, он тотчас узнал его, как только увидел.
— Вы говорите на северофранцузском наречии, милостивый государь! Вы имеете светлые волосы и кожу белее, чем у здешних уроженцев, вы спрашиваете королеву Маргариту. По всем этим признакам я вижу, что вы англичанин. Ее величество находится теперь по обету в монастыре Победоносной горы, и если вас зовут Артуром Филипсоном, то я имею приказание тотчас представить вас к ней, то есть угостив вас прежде от имени моего государя.
Артур хотел было против этого возражать, но гофмаршал не дал ему на то времени:
— Молитва и еда никогда не мешают делам, — сказал он, — притом же молодому человеку опасно пускаться в дальний путь с пустым желудком. Я сам закушу с гостем королевы и разопью с вами бутылку старого вина.
Стол был накрыт с проворством, показывающим, что гостеприимство — привычное дело во дворце короля Рене. Пироги, дичина, вкусная кабанья голова и другие лакомые кушанья были поданы на стол, и гофмаршал, исполняя обязанность радушного хозяина, беспрестанно извинялся, что не подает собой хорошего примера как управляющий столом короля Рене, который тогда только бывает им доволен, когда видит, что аппетит его равняется с его искусством угощать.
— Что касается вас, милостивый государь, то закусите хорошенько, потому что вам вряд ли удастся обедать до заката солнца; добрая королева так огорчена своими несчастьями, что питается только вздохами и утоляет жажду слезами. Но я думаю, что вам и людям вашим понадобятся лошади, чтобы доехать до монастыря, до которого семь миль.
Артур отвечал ему, что у него есть проводник и лошади, его ожидающие, и просил позволения с ним распрощаться. Гофмаршал проводил его до дверей медленным шагом, затрудняемым припадком подагры, но он уверил Артура, что при содействии горячих вод это через три дня совершенно пройдет. Тибо стоял у подъезда не с изнуренными лошадьми, на которых они приехали час тому назад, но со свежими конями, предоставленными им из королевской конюшни.
— Они ваши с той минуты, как вы поставите ногу в стремя, — сказал гофмаршал, — добрый король Рене никогда не берет назад коня, которым он ссужает своего гостя; и оттого, может быть, его величество и мы, сановники его двора, часто бываем принуждены ходить пешком.
Тут гофмаршал раскланялся с юным гостем, который поехал отыскивать королеву Маргариту, удалившуюся на время в славный монастырь Побед. Он спросил у проводника, в которой стороне находится эта обитель, и Тибо с торжествующим видом указал ему на гору высотой в три тысячи футов, находящуюся в пяти или шести милях от города и которая по своей остроконечной и утесистой вершине была замечательнейшим предметом во всей окрестности.
Тибо начал говорить о ней с необыкновенным жаром и восторгом, из чего Артур заключил, что верный его оруженосец не пропустил воспользоваться щедрым гостеприимством доброго короля Рене. Тибо долго распространялся насчет знаменитости этой горы и монастыря.
— Название свое как гора, так и монастырь, — говорил он, — получили от славной победы, одержанной римским военачальником Каем Марием над двумя многочисленными армиями сарацинов (вероятно, тевтонов или кимвров). В знак благодарности Всевышнему за эту победу Кай Марий наложил на себя обет построить на горе монастырь Святой Деве Марии, во имя которой он был крещен.
С полным апломбом человека, хорошо знакомого с местностью, Тибо принялся доказывать истину своего рассказа детальными обстоятельствами.
— Там, — сказал он, — стоял лагерь сарацинов, из которого, когда участь сражения, по-видимому, решилась, жены их выбежали с ужасным воплем, с растрепанными волосами, подобные фуриям, и на некоторое время остановили бегство своих мужей и сыновей.
Он показал также реку, загражденную от неприятеля военным искусством римлян, при которой варвары, называемые им сарацинами, решились дать битву и воды которой они обагрили своей кровью. Словом, он привел множество обстоятельств, доказывающих, насколько верно предание сохраняет подробности древних событий даже и тогда, когда оно забывает, переиначивает и смешивает годы и лица.
Заметив, что Артур охотно его слушает, провансалец, истощив этот предмет, подъехал ближе к своему господину и вполголоса спросил у него, желает ли он узнать причины, по которым Маргарита оставила Э и переехала жить в монастырь Побед.
— По наложенному на себя обету, — отвечал Артур, — это известно всему свету.
— Весь Э знает совершенно противоположное, — сказал Тибо, — и я бы мог сообщить вам настоящую истину, если бы только был уверен, что вы не обидитесь.
— Истина не может обидеть рассудительного человека, лишь бы она была высказана в приличных выражениях, так как разговор идет о королеве Маргарите в присутствии англичанина.
Отвечая таким образом, Артур желал получить все сведения и в то же время обуздать фамильярность своего служителя.
— Я не могу сказать, — возразил проводник, — ничего предосудительного о всемилостивейшей королеве, единственное несчастье которой состоит только в том, что она, подобно своему царственному родителю, имеет больше титулов, чем городов. Притом же я знаю, что вы, господа англичане, хотя сами и свободно говорите о своих государях, но не любите, чтобы другие выступали из границ должного к ним уважения.
— Если так, то говори, — отвечал Артур.
— Знайте же, милостивый государь, — продолжал Тибо, — что добрый король Рене, будучи очень огорчен глубокой печалью, которая овладела королевой Маргаритой, употребил все усилия, чтобы ее развеселить. Он давал праздники, собирал певцов и трубадуров, музыка и песни которых могли бы вызвать улыбку на устах лежащего на смертном одре. Вся страна огласилась радостными кликами, и королева не могла пройти ста шагов, не встретив какой-нибудь неожиданности, состоящей из веселого зрелища или из забавного переодеванья, придумываемых самим добрым королем, который беспрестанно тревожил ее в уединении, желая всеми этими забавами рассеять ее задумчивость.
Но глубокая меланхолия королевы отвергала все эти средства к рассеянию, и наконец она заперлась у себя, решительно отказавшись принимать даже короля, своего родителя, потому что он обыкновенно приводил с собой людей, таланты которых, по его мнению, могли разогнать ее печаль. Но она с отвращением слушала игру музыкантов, и кроме одного странствующего англичанина, который спел дикую, плачевную балладу, заставившую ее пролить много слез и которому она подарила драгоценную цепь, она ни на кого не обращала внимания и даже, казалось, не замечала ничьего присутствия. И, наконец, она отказалась принимать даже своего родителя.
— Это нисколько не удивительно, — сказал Артур, — и я скорее удивляюсь тому, что его сумасбродства еще до сих пор не свели ее с ума.
— Нечто подобное этому было, — отвечал Тибо, — и я расскажу вам, как это случилось. Нужно вам знать, что добрый король Рене, желая избавить дочь свою от убийственной меланхолии, решился употребить сильное средство и, чувствуя в себе способность к изобретению разных увеселений, он поставил себе задачей употребить все силы, чтобы развлечь ее.
Случилось, что королева несколько дней была в отсутствии, и это дало доброму королю время сделать свои приготовления. По возвращении дочери он уговорил ее участвовать в церковном ходе к главному в городе собору Спасителя. Королева, не зная замыслов отца, великолепно оделась, чтобы присутствовать при этом важном торжестве. Но едва только она вышла на площадь перед дворцом, как более ста масок, наряженных турками, иудеями, сарацинами и маврами, столпились вокруг нее для возданий ей почестей, как царице Савской, будто бы ею представляемой; при звуках веселой музыки они проплясали забавный балет, в котором обращались к королеве с самыми шутовскими речами и с самыми сумасбродными телодвижениями. Королева, оглушенная этим шумом и оскорбленная фамильярностью, хотела было возвратиться во дворец, но двери дворца по приказанию короля были заперты, как только она из них вышла, и отступление в эту сторону было ей совершенно отрезано. Королева вышла опять на площадь, стараясь словами и жестами унять эту сумятицу, но ряженые, действуя по данному им наставлению, отвечали ей только песнями, музыкой и кликами.