Страница 88 из 120
— Я не держу изменников вокруг себя, — сказал Карл. — Если бы я полагал, что они существуют в моем стане, то лучше бы хотел вдруг от них погибнуть, чем жить в вечном страхе и в подозрениях.
— Старые слуги и военачальники вашего высочества неблагоприятно отзываются о графе Кампо-Бассо, пользующемся у вас такой большой доверенностью.
— Да, — возразил герцог, — легко очернить наивернейшего слугу при дворе, если все кругом его ненавидят. Я ручаюсь, что твой земляк Кольвен оклеветал графа, как и прочие; это потому, что Кампо-Бассо как только увидит где-либо какие-нибудь злоупотребления, тотчас доносит о них прямо мне без страха и не ожидая награды. Притом же образ его мыслей так одинаков с моим, что мне трудно убедить его сказать свое мнение о том, в чем он компетентнее меня, когда случится, что мы в чем-нибудь с ним не согласны. Присоедини к этому благородную наружность, веселость, совершенное знание военного дела и придворных обычаев в мирное время. Таков Кампо-Бассо; и потому не драгоценность ли он для герцогского кабинета?
— Он имеет все качества, чтобы быть царедворцем,, — отвечал Оксфорд, — но этого недостаточно, чтобы быть верным советником.
— Подозрительный, заблуждающийся человек! — вскричал герцог. — Мне придется выдать тебе тайну мою относительно этого Кампо-Бассо как единственное средство уничтожить мнительность, которую развило в тебе твое новое ремесло странствующего торговца.
— Если ваше высочество удостоите меня вашей доверенностью, то я могу только поручиться, что сохраню ее в тайне.
— Знай же, недоверчивый человек, что Людовик, король французский, тайно сообщил мне через знаменитого своего цирюльника Оливье-Дьявола, что Кампо-Бассо предлагал ему за некоторую сумму денег выдать меня ему живого или мертвого. Ты содрогаешься?
— И не без причины, вспоминая, что ваше высочество всегда очень легко вооружены и осматриваете местоположение или объезжаете передовые ваши посты с малочисленной стражей… Как легко тогда исполнить такой вероломный умысел!..
— Успокойся! — отвечал герцог. — Ты видишь опасность, как будто бы она действительно существовала; между тем вернее всего то, что если бы мой любезный брат, король французский, принял этот вызов, то он последний уведомил бы меня, чтобы я остерегся. Нет, он знает, как дорого я ценю службу Кампо-Бассо, и сочинил это обвинение для того, чтобы меня с ним поссорить.
— Однако, государь, — возразил Оксфорд, — если вашему высочеству угодно будет принять мой совет, то не снимайте без нужды вашего крепкого доспеха и не ездите без прикрытия из достаточного числа ваших верных валлонских телохранителей.
— Ты хочешь, чтобы я изжарился в железных латах на знойном солнце! Но хотя я и шучу, а буду осторожен. Ты же, молодой человек, можешь уверить родственницу мою Маргариту Анжуйскую, что я буду считать ее интересы моими собственными. Причем помни, что тайны государей — пагубные дары, если те, которым они вверяются, их разглашают, но что они осчастливливают того, кто умеет хранить их. Ты увидишь тому доказательство, если привезешь мне из Нанси акт отречения, о котором говорил отец твой.
Пожелав им доброй ночи, герцог вышел из шатра.
— Ты сейчас сам видел, — сказал Оксфорд своему сыну, — портрет этого необыкновенного государя, представленный им самим. Легко возбудить его самолюбие или жажду к власти, но почти невозможно склонить его к принятию разумных мер, посредством которых он достиг бы желаемой цели. Он похож на молодого стрелка, который отвлекается от цели ласточкой, пролетающей мимо глаз его в ту минуту, как он натягивает свой лук. То без причины и без основания предается он подозрениям, то оказывает безграничную доверенность. Недавно еще он был открытым неприятелем Ланкастерского дома и союзником смертельных врагов его, теперь он последняя и единственная его опора и надежда. Бог все устроит! Больно смотреть на игру и видеть, как бы она могла быть выиграна, между тем как вследствие прихотей других мы лишаемся возможности разыграть ее так, как, наверно, сумели бы. Все будет зависеть от того, на что решится завтра герцог Карл, но я очень мало имею над ним влияния, чтобы заставить его действовать для его собственной безопасности и наших выгод! Доброй ночи, сын мой; предоставим течение дел тому, который один может дать им надлежащее направление.
ГЛАВА XXVII
Я чувствую, что слишком хладнокровно
Судил до этих пор, не обращая
Вниманья на такие оскорбления.
Вы пользовались этим и играли
Моим терпением…
Утренняя заря разбудила графа Оксфорда и его сына, и едва лучи ее озарили восток, как хозяин их, Кольвен, вошел к ним в сопровождении слуги, несшего несколько свертков, которые он положил и тотчас удалился. Тогда начальник бургундской артиллерии объявил, что он пришел к ним с поручением от герцога.
— Его высочество, — сказал он, — посылает молодому сэру Оксфорду четырех надежных проводников и этот кошелек золота на расходы его в Провансе на все то время, пока дела его там задержат. При этом герцог дает ему рекомендательное письмо к королю Рене, чтобы обеспечить молодому человеку благосклонный прием и, кроме того, присылает две полные пары придворного платья, с целью дать возможность молодому англичанину присутствовать ка празднествах и торжествах Прованса; вместе с этим герцог желает засвидетельствовать свою благосклонность и то особенное участие, которое он принимает в юном сэре Оксфорде. Если он имеет там еще какие-нибудь дела, то его высочество советует ему вести их тайно и с осторожностью.
Герцог прислал ему также пару лошадей — испанского иноходца для дороги и боевого фландрского коня, на случай если он ему понадобится. Герцог полагает, что сэр Артур Оксфорд переоденется в другое платье, чтобы быть одетым прилично своему званию. Провожатые его знают дорогу, и им дано полномочие в случае нужды требовать содействия от всех верноподданных герцога Бургундского. Мне остается только прибавить, что чем скорее молодой человек отправится, тем более можно ожидать успеха от его путешествия.
— Я готов сесть на лошадь, как только переоденусь, — отвечал Артур.
— А я, — сказал отец, — ничуть не стану задерживать его. Молю Бога, да хранит его Всевышний. Кто может знать, когда и где мы опять увидимся?
— Я думаю, — сказал Кольвен, — что это будет зависеть от плана действий герцога, который, кажется, еще не решился, что ему делать; но его высочество надеется, что вы, милорд, останетесь при нем, пока дело, по которому вы сюда приехали, не будет окончательно решено. Я имею еще нечто сказать вам наедине после того, как ваш сын уедет.
Между тем как Кольвен говорил это графу, Артур, который при входе начальника артиллерии в палатку был не вполне еще одет, удалился в темный угол и переменил простую одежду, свойственную его мнимому купеческому званию, на дорожное платье, приличное знатному молодому человеку, служащему при Бургундском дворе. Не без внутреннего удовольствия надел юноша наряд, соответствующий его происхождению, но с несравненно более приятным чувством он торопливо и так, чтобы никто не заметил, накинул себе на шею и спрятал под воротник и складки богатой своей одежды тонкую золотую цепь, сделанную в так называемом мавританском вкусе. Он нашел ее в маленьком сверточке, который Анна Гейерштейнская положила ему в руку при расставании. Цепочка соединялась на концах небольшим золотым медальоном, на одной стороне которого иглой или острием ножа было отчетливо, хотя и мелкими буквами, вырезано: «прости навеки!», между тем как на другой едва можно было прочесть слова «помни А.Г.».
Все читающие это любили, любят или будут любить, а потому, вероятно, нет никого, кто бы не в состоянии был понять, зачем Артур постарался повесить этот залог любви себе на шею таким образом, чтобы надпись непосредственно лежала на сердце, каждое биение которого должно было ощущать драгоценный подарок.