Страница 27 из 59
Конечно, много было разговоров о роли Нила Янга. Кроу им всегда восхищался, к тому же Янг умудрился прожить долгую плодотворную жизнь. Раскаяние? Стало мучительно больно за бесцельно прожитые годы? Или Такер хочет сказать, что Янг указал ему путь? Породило рой толков, замечаний и комментариев также включение «Фермера» в известную компиляцию Ленни Кея «Наггетс» 1972 года, наряду с «Стэнделлз» и «Стробери алармклок». С выводами и прогнозами, однако, никто высунуться не поспешил. Ясно было лишь, что за последние несколько дней гром грянул уже второй раз. Сначала «Голая», потом вдруг это… Неужто пришел конец затянувшейся спячке Такера Кроу?
Энни распечатала снимок Такера с сыном на музейном принтере и прилепила его к домашнему холодильнику с помощью декоративного магнита «Сан стьюдиоз», который Дункан непременно затребует в свое полное владение, если когда-нибудь опять будет в состоянии думать о подобных бытовых мелочах. Неплохое фото. Джексон очень фотогеничный малыш, Такер не скрывает гордости, любуется ладно скроенным сыном. Трогательная сценка. Но Такер с Джексоном появились на холодильнике вовсе не благодаря своим симпатичным мордочкам, и Энни это знала. Каждый раз, когда картинка попадала в поле зрение Энни, в голове роились мысли, возникали сомнения: надо ли? Зачем? Что проку? Конечно, болезненное воображение получило оперативный простор, поскольку Такер упомянул, что он снова одинок, так что… дальше тему лучше не развивать. Она не хотела хитрить сама с собой, но и честность не означает обязанности завершать каждую начатую фразу, особенно если отсутствующая придаточная конструкция зияет такой пустотой.
Что спорить, самым простым объяснением бодрящего эффекта снимка являлись установившиеся между нею и Такером отношения – пусть и в нынешнем зачаточном варианте. Даже если отбросить подростковые мечтания о прибытии сказочного принца Такера в Лондон, а то и в Гулнесс, в ее дом, на ее ложе, – она остается владелицей некоего уникального сокровища, которым, по ее сведениям, не обладает никто другой: она состоит в переписке с Такером Кроу, загадочным, отрекшимся от мира мудрецом. Этим можно гордиться.
Своего рода иезуитское язвительное удовлетворение она предвкушала со стороны Дункана. Она без посторонней помощи и довольно быстро сообразила, что Дункан, даже если глянет на холодильник, ни в коем случае не поймет, кто перед ним на фото. Иронию ситуации Энни уже смаковала по всем правилам застольных манер высшего общества, пользуясь ножичками, вилочками и салфеточками. Она может все ему объяснить. И Дункан ей поверит, потому что он уверен на сто процентов, что Такер выглядел теперь как Распутин или Мерлин. После сообщения Такера о выступлении Факера в баре Энни зашла на дункановский сайт и убедилась в наличии фото, как и предрекал Такер. Конечно же, не пропустила она и факеровской характеристики «Голой». Ха, как это Дункану понравилось? Ему столько не переварить. Чтобы вызвать его дикую ревность, хватило бы и ее отношений с Такером. Кого бы он больше ревновал, интересно? Хотя, пожалуй, и неизвестного очкарика на холодильнике хватит, чтобы Дункан ощутил неприятный зуд под ложечкой.
Для всего этого необходимо, однако, заманить Дункана в гости и заставить его заметить то, на что он обычно обращал весьма мало внимания: на небольшое изменение обстановки в доме. Может, если увеличить фото на всю кухонную стену, он и заметил бы какие-то новшества, даже спросил бы, не переставила ли она что-то на кухне. Но печатать такеровские фотообои у нее не было ни денег, ни технических возможностей, так что придется помочь Дункану заметить фотографию. Уж она постарается.
Она послала ему эсэмэску во время занятий. Его расписание она помнила.
«Привет, это я. Слушай, извини за вчерашнее. Понимаю, ты по-хорошему, тебе хотелось с кем-то поделиться. В общем, в следующий раз я проявлю больше понимания».
Во время большого перерыва он ей позвонил:
– Спасибо, ты очень внимательна.
– Да ладно, ничего-ничего.
– Но ведь правда – здорово?
– Да, конечно, спору нет, здорово.
– На сайте есть снимок.
– Обязательно гляну.
Помолчали. Перед открытостью и полной прозрачностью Дункана Энни даже ощутила к нему что-то вроде нежности. Он хотел поддержать беседу и раздуть крохотную искорку интереса во что-то более ощутимое. Нет, он не стремился вернуть ее, это Энни все же понимала, но ее пренебрежение его уязвило, не вызвав ожесточения. И ему не хватало дома. Его всегда раздражало отсутствие рядом знакомых мелочей, привычной обстановки.
– Может, я загляну как-нибудь на чашку чаю?
Он обошелся без экивоков, надеясь на ее понимание, на ее чуткость.
– Ну…
– Конечно, в удобное для тебя время.
Можно подумать, все упирается в причиняемое его визитом неудобство, а не в его подлую измену и вызванные этой изменой хлопоты.
– Как-нибудь на недельке… Пусть пыль осядет.
– А. Вот как. Она по-прежнему есть, эта… пыль?
– Сплошь и рядом. Уж не знаю, как там у тебя на новом месте.
– Если я скажу, что там не пыльно, ты решишь, что я просто не в курсе. Но по мне, так все нормально.
– Да ты ведь не замечаешь пыли, Дункан. И здесь никогда не замечал. Внимания не обращал.
– Гм… Я вообще-то думал, что мы про пыль… метафорическую. В переносном смысле.
– И в переносном тоже. И в прямом. И в шутливом.
– Да, шутка делу не помеха, ха-ха… Я понимаю, что заслужил иронию.
Ее вдруг поразила глубина безнадежности их отношений. Не безнадежность ситуации нынешней, а осознание всегдашней. Связь с этим человеком всегда оставалась обреченной. Ошибочный интернет-контакт с серым, неинтересным человеком, затянувшийся на долгие годы… И все же что-то заставляло ее с ним заигрывать. Правда, флирт этот отдавал горечью, полностью исключал радость, заинтересованность, обещание физического наслаждения. Этот флирт обречен на провал, подумала Энни. А провал в Гулнессе – штука особая.
– Как насчет четверга?
Сказать по правде, ждать так долго ей не хотелось, она бы ему это фото с удовольствием по телефону под нос сунула, немедленно. Но в то же время Энни не могла не сознавать, что желание продемонстрировать кому-то фото, которое тот не опознает, возможно, свидетельствует о ее духовном кризисе.
Член городского совета Терри Джексон, ее «заказчик», удрученный отсутствием прогресса в подготовке выставки по знаменательному 1964 году, навестил Энни в музее, чтобы высказать ей свою обеспокоенность.
– Итак, на данный момент гвоздем всей выставки мыслится маринованный акулий глаз? Трудно вообразить, однако, что этот экспонат надолго прикует к себе внимание нормального человека.
– Наша концепция не предусматривает «гвоздя» выставки, центрального экспоната.
– Гм?
– Да-да. Мы…
– Позвольте тогда мне сформулировать вопрос иначе. Этот акулий глаз – лучшее из того, что у нас есть?
– По нашему замыслу, надо набрать множество разнородных экспонатов, так что вопрос о лучшем не возникнет.
Каждый раз, встречаясь с Терри Джексоном, Энни не могла отвлечься от созерцания его пышного кока, седого, но ухоженного и заботливо набриолиненного. Сколько этому старому хрену было в 1964 году? Двадцать? Двадцать один? Когда он открыл Энни идею выставки своей мечты, в которую Энни по наивности своей поверила и по неоправданной наглости вознамерилась воплотить в жизнь, ей показалось, что Терри Джексон что-то обронил, потерял, забыл в этом году и что она поможет ему вернуть утраченное. Вряд ли акулий глаз возместит утрату Терри Джексона.
– Что-то я не вижу у вас множества разнородных экспонатов.
– Пока что их недостаточно, вы правы.
– Не могу сказать, что я не разочарован, Энни. Потому что я разочарован.
– Мне очень жаль, Терри, но дело мы затеяли непростое. Похоже, даже если мы расширим тему и посвятим выставку шестидесятым годам в целом, то и в этом случае встретимся с трудностями.