Страница 20 из 59
– Я не собираюсь выезжать из дома, – прервала его размышления Энни.
– Нет-нет, конечно. У меня этого и в мыслях не было.
– Что ж, и на том спасибо. Значит, решено.
– Абсолютно.
– Так когда?
– Что – когда?
– Завтра?
– Что завтра?
Он надеялся, что речь идет о каком-то мероприятии, о котором он забыл. Он надеялся, что восстановится нормальная жизнь, что они забудут об этом недоразумении.
– Когда ты съедешь?
– Я? Кх-х… Ха-ха… Нет-нет, я об этом тоже не говорил.
– Возможно. А я говорю именно об этом. Половина моей жизни коту под хвост. Вся молодость, точнее. И я не собираюсь тратить на тебя больше ни дня.
Она полезла в сумочку, вытащила десятифунтовую бумажку, швырнула ее на стол и вышла.
Глава 7
– И как вы себя чувствуете?
– Дерьмово, Малкольм. Как мне еще себя чувствовать?
– Определите иначе это… чувство.
– Дерьмово – значит я чувствую, что я дерьмо.
– Энни! Вы образованная молодая леди и вполне в состоянии выражаться более адекватно. Я бросаю в штрафную копилку десять пенсов.
– Не надо, пожалуйста.
– Первый раз я простил, но второй совершенно неоправдан. Не следует нарушать установленные нами самими правила.
Малкольм порылся в кармане, нашел монету и опустил ее в свинку-копилку, стоявшую на полке на уровне его головы. Мудрено спроектированная новомодная копилка с минуту поиграла монетой, прежде чем уложить ее к остальным таким же. Монета тихо пела в копилке, Энни с Малкольмом слушали ее песенку, завершившуюся успокоительным звоном. С десяток лежавших в копилке монет напоминали о произнесенных Энни «неприличных» словах, ни одно из которых не заставило бы покраснеть и ученицу младших классов.
Как-то Энни поплакалась Роз, что из всех ее кое-как функционирующих двухсторонних связей отношения с Малкольмом досаждают ей больше всего. Дункан до знаменательного объяснения в индийской едальне ее не слишком беспокоил, с матерью после отъезда той в Девон она общалась по телефону раз в неделю, минут по пятнадцать. А вот Малкольм… С Малкольмом она виделась по часу каждое субботнее утро. Стоило ей попытаться поднять вопрос о том, чтобы не видеться с ним каждое субботнее утро, а также и в любое иное время, Малкольм не мог скрыть своего расстройства. Когда Энни обдумывала бегство в Манчестер, Лондон или Барселону, поразительно быстро приходила на ум «безмалкольмность» этих поселений; может, и не раньше мыслей об отсутствии Дункана, но перебивая всяческие климатические, культурные и кулинарные мечтания.
Малкольм – ее психотерапевт. Она обратила внимание на его табличку в поликлинике, когда задумалась о своей бездетности. Почти сразу она поняла, что Малкольм ей не поможет. Слишком нервный, чрезмерно пугливый старикан, он всего боялся, даже Энни, которая в жизни никого не испугала. Однако когда она попыталась довести до его сведения, что не хочет более пользоваться его услугами, он расстроился, принялся ее уговаривать, упрашивать, снизил гонорар с тридцати до пятнадцати, а потом и до пяти фунтов в час. Оказалось, что Энни – его первый и единственный пациент. Давно мечтавший стать психотерапевтом, он воспользовался правом ранней пенсии и ушел с гражданской службы, чтобы обучиться вожделенной специальности. Фактически единственный специалист в Гулнессе, он определил Энни как самый интересный случай за всю свою практику… В общем, у мягкосердечной Энни уже в течение двух лет не хватило решимости покинуть Малкольма и его штрафную копилку. Почему его так занимала процедура с десятипенсовыми монетами, она постичь не могла.
– Почему вас так занимает копилка?
– Нет, Энни, мы говорим о вас и не должны отвлекаться.
– Вы что, телевизор не включаете? Там дерь… это слово не считается неприличным.
– Включаю. Но избегаю программ, где это слово не считается неприличным. К примеру, «Антиквариат вдоль дороги» как-то обходится без ругательств.
– Вот-вот, Малкольм, такого рода замечания как раз и наводят меня на мысль, что мы с вами не подходим друг другу.
– Какого рода замечания? Что в передачах, которые я смотрю, нет ругательств?
– Даже не в замечаниях дело, а в вашей гордой позе, в ваших осуждающих интонациях.
– Извините. Я постараюсь поменьше задаваться.
Он говорил тихо, смиренно, даже униженно, с самоосуждением, самобичеванием в голосе. Как это часто бывало в общении с Малкольмом, Энни почувствовала себя ужасно. Именно поэтому она поддавалась ему и, чтобы избежать мучительной беседы на отвлеченные темы, исповедовалась в обычной манере пациента на приеме у психоаналитика.
– Униженной, – вырвалось у нее вдруг.
– Э-э… Что?
– Вы спросили меня, как я себя чувствую, и попросили определить, избегая того слова. Я чувствую себя униженной.
– Конечно, конечно. Это закономерно.
– Я злюсь на себя и на него.
– Потому что… – И Малкольм с вопрошающим прищуром уставился на нее.
– Потому что подобное непременно должно было произойти. Или с ним, или со мной. Поэтому мне давным-давно следовало прервать наши отношения. Мы оставались вместе по инерции. А теперь я осталась вся в дерь… покинутой.
Малкольм затаился, сидел тихо-тихо. Энни понимала, что это тактический прием психоаналитика. Своим молчанием он давит на пациента, и наконец испытуемая личность не выдерживает и орет: «Я спала со своим отцом!» – сеанс окончен, довольные зрители расходятся по домам. По опыту Энни знала, что с Малкольмом случается и обратное: она своим продолжительным молчанием провоцировала его на глупые замечания, приводившие к их получасовым спорам. По крайней мере, время проходило быстрее. Вреда в репликах Малкольма Энни не усматривала, так как банальность его замечаний ее не раздражала.
– Смех разбирает, знаете, как поглядишь на ваше поколение.
Энни с трудом сдержалась, чтобы не облизать губы, услышав такое введение, и приготовилась к очередной допотопной сентенции.
– Почему, Малкольм?
– Многие из тех, кого я знаю, несчастливы в супружестве, разочарованы. Или просто скучают.
– И?
– Но, видите ли, они всем довольны.
– Счастливы в своем несчастье?
– Да, они смирились.
Энни подумала, что никогда еще Малкольм столь четко не подводил итог абсурдной парадоксальности своих амбиций. Англичанин определенного возраста, принадлежащий к определенному классу, происходящий из определенной части страны, подобно множеству других таких же он полагал, что следует терпеть без жалоб все, что ни преподносит жизнь. Жаловаться – означает проявить слабость. Дела шли все хуже и хуже, и люди становились все выносливее и выносливее. Однако посещение врача немыслимо без жалоб. Жалоба лежит в основе контакта с целителем; пациент оглашает список своих невзгод в надежде, что с ними можно как-то справиться. Энни засмеялась.
– Я что-то не то сказал?
В голосе Малкольма слышались отзвуки интонаций ее матери. Таким тоном ее консервативная мать возражала, когда прогрессивная Энни набрасывалась на нее за ругань в адрес «этих убийц из ИРА» или за ворчание, что «детям нужен отец». Сегодня Энни видела в тогдашних высказываниях матери лишь не требующую возражений банальность, но в экзотическом политическом климате начала 80-х те же слова казались подстрекательскими фашистскими лозунгами.
– Вы уверены, что верно выбрали специальность?
– А разве нет?
– Я обратилась к вам именно потому, что не желаю довольствоваться своим несчастным, постылым, скучным партнерством. Я хочу большего. А вы меня считаете плаксой-капризулей. Скоро вы, пожалуй, каждого пациента станете считать плаксой.
Малкольм сосредоточенно изучал ковер под ногами, вероятно таивший решение проблемы его отношений с пациентами.
– Н-ну, – протянул он нерешительно, – я в этом не уверен.
– Что ж тогда? Если не это?
– Вы сказали, что не желаете довольствоваться… не желаете быть довольной своей жизнью.
– Да. Такой жизнью. Годной для помойки. – Она выговаривала слова так, будто он глухой. Что, скорее всего, и имело место в действительности. Она тут же отвлеклась, пытаясь решить для себя, не глухота ли является причиной неуспешности их взаимоотношений пациента и врача. – Важен контекст.