Страница 74 из 88
В это время во всех бальяжах и сенешальствах королевства подобными допросами занимались сборные комиссии, составленные из братьев-доминиканцев и рыцарей или сержантов короля. Известно совсем немного подробностей, а протоколы касаются лишь небольшого числа тамплиеров; донесения отправили Ногаре его друзья, которые поторопились сообщить ему о первых результатах. Следует помнить, что до настоящего времени дошли только признания; за небольшим исключением только их и записывали. Однако известно, что были и сопротивлявшиеся: те, кто до конца отказывался предать свой орден; те, кто, рискуя жизнью, отказывался от признаний; те, кто повесился в темнице из страха уступить под пыткой, и много других, умерших от мучений и истощения, лишенных церковного предсмертного покаяния - тридцать шесть тамплиеров скончалось в Париже от пыток.
Папа узнал о происходившем только после ареста в Курии Гуго де Перо; Филипп Красивый не потрудился проинформировать об этом официально Климента V, и Папа колебался до 27 октября, прежде чем написать королю. Тогда он сделал это в тоне сурового упрека, однако жесткость письма была сведена на нет выбором послов, - кардиналов Этьена де Сюизи и Беранже Фредоля, известных привязанностью к королю. Последующие переговоры будут идти через них.
Падение Моле и других великих бальи полностью изменило позицию папы Климента. 27 ноября он обнародовал буллу "Pastoralis praeeminentiae" [540] , которой повелевал арестовать тамплиеров и завладеть их имуществом во всех странах, где был учрежден орден; в преамбулу принимались и включались объяснения, предоставленные Филиппом относительно первопричины процесса. Но Папа в полной мере заблуждался насчет последствий: булла отдавала орден и его имущество на растерзание светских властей и пробуждала алчность всех, кто надеялся принять участие в дележе добычи.
Едва только король и его уполномоченные поняли, что стали хранителями и управляющими имуществом ордена Храма со всеми возможностями грабежа, дело тамплиеров, - будь они невинны или виновны, - стало неизбежно проиграно. Возможно, именно натиск своры на раненое животное заставил Климента V осознать серьезность собственной ошибки. В начале декабря он направляет в Париж двух кардиналов, чтобы разъяснить королю, что тамплиеров, как монахов, следует передать под охрану духовных лиц. Филипп не испытал никаких затруднений: он передал узников в руки Беранже Фредоля и Этьена де Сюизи, но эта целиком символическая передача ничего не изменила в их участи. Узников распределили между парижским Тамплем, замком Корбей, замком Море-сюр-Луэн и прочими укрепленными местами. Перевести тамплиеров в новые места заключения не было трудно... Однако присутствие кардиналов в Париже несколько обнадеживало обвиняемых: Моле и Перо отказались от своих признаний, и, возможно, по этому случаю магистру удалось передать некоторым заключенным вощеные дощечки, на которых он нацарапал несколько слов, заклиная братьев вернуться к первоначальным показаниям, когда король и кардиналы будут обходить их темницы. Но этим поступком Моле только предоставил более действенную инициативу инквизиторам, ибо всякий еретик, отказывающийся от своих признаний, попадал в категорию relaps[человека, вновь впавшего в ересь] и рисковал быть осужденным на костер. Жестокость и ирония участи, выпавшей тамплиерам, заключалась в том, что relaps, не признавая себя нераскаявшимся еретиком, протестовал, утверждая, что никогда не отпадал от истинной веры.
Протесты, отстаивающие невиновность рыцарей, бесцеремонность короля Филиппа и скептицизм некоторых кардиналов, снова склонили чащу весов в пользу тамплиеров. В течение февраля 1308 г. Климент отменил полномочия инквизитора и передал дело в Курию. [541]
К концу 1307 г. Гийом де Ногаре мог поздравить себя c успехом, превзошедшим его ожидания, и поворот Климента, вне сомнений, принес ему горькое разочарование. Легист понял, что следует искать новое оружие; он воззвал к Сорбонне, предложив докторам теологии два вопросника, дабы доказать, что король имел право вести процесс против тамплиеров - своих подданных и мирян; и стало быть, имущество ордена должно оставаться под его присмотром, будучи предназначенным на нужды Святой Церкви.Несколькими колкими и жесткими штрихами Ногаре описывает тревогу и колебания Жака де Моле:
Магистр сделал первое публичное признание, а потом сказал, что сделал его из страха перед пытками, а затем - что первое признание было правдивым <...> Сначала, горюя из-за плотского стыда, он умолял, чтобы ему учинили допрос, дабы его братья не сказали, что он их добровольно погубил: ему ответили, что были свидетели, публично показавшие против него, и ввиду этого его не подвергли пытке. Он не подавал никаких признаков страха. [542]
Что касается Гуго де Перо (который пошел много дальше Моле в своих свидетельских показаниях), то не был ли он обвинен в том, что заполучил более тысячи соискателей посредством кощунственного ритуала? В этих обстоятельствах, вопрошал Ногаре, следует ли считаться с их отпирательствами? Можно ли предположить, что тамплиеры невиновны? Таким образом, канцлер отвечал на все вопросы, которые задавал, посредством логической ошибки, что указывала, в каком смысле должны высказываться доктора. Но последние в своих ответах были весьма сдержанны и явно смущены навязанной им ролью арбитров.
Ногаре и его коллеги решили в конце концов пренебречь этим и воззвать к Генеральным штатам, как поступил ранее Пьер Флотт, чтобы обрести поддержку против Бонифация VIII. Между 24 и 29 марта были разосланы приглашения духовенству, вассалам короны и каждому городу, где имелись ярмарка и рынок. Для пущей действенности одновременно были посланы строгие инструкции королевским чиновникам, которых обязывали следить, чтобы приглашения достигли цели.
Согласно ответам, представленным духовенством, знатью и народом. Генеральные штаты, собравшиеся в Type, почти исключительно состояли из прокуроров, предназначенных исполнять приказы короля и защищать "перед всеми и против всех" интересы лиц, их назначивших. Их не уполномочивали судить тамплиеров, поскольку прокуроры не могли действовать, превышая свои права, долг и компетенцию. Этим можно объяснить податливость, если не равнодушие, ассамблеи по отношению к уже опозоренному и поставленному вне общества ордену. Почти все делегаты были готовы заявить, что тамплиеры виновны и заслуживают смерти. Но когда Филипп снова вопросил парижских теологов, какой процедуре нужно следовать, последние смогли только снова сказать, что процесс относится к ведению Церкви. Ногаре и Плезиан ждали этого и приготовились к решающей схватке с Климентом V. [543]
Из Тура Филипп и его двор отправились в Пуатье, где 29 мая на публичном собрании в "королевском зале" дворца состоялась настоящая репетиция схватки между королем и Папой. Поскольку Климент все еще отказывался принимать Ногаре, тот велел заменить себя Гийомом Плезианом, который поднялся на нечто вроде помоста и оттуда от имени короля произнес резкую обвинительную речь, предварительно составленную легистами. [544]
Иисус еще не одерживал над врагами Своей Церкви и истинной веры такой необыкновенной победы - столь же восхитительной, великой и быстрой, сколь и полезной, необходимой, как Он недавно это сделал <...>, чудесным образом обнаружив ередь коварных тамплиеров!
Легист говорил по-французски, а не на латыни, что указывает, какой публике (исключая слушателей духовного звания) он адресовался, и также - на политический характер его пространной проповеди. К этой победе он приобщил короля Франции и народ его королевства, донесших Папе о мерзостях ордена Храма; и, понизив тон, добавил к заранее приготовленному тексту грубое заключение:
Итак, Святой Отец, поелику король, бароны и весь народ этого королевства просят, чтобы это дело было закончено быстро, пусть будет вам угодно как можно раньше поставить в нем точку. В противном случае нам придется говорить с вами на другом языке!